Фашистская империя распадалась на глазах. 28 апреля итальянские партизаны поймали пытавшегося скрыться диктатора Муссолини и расстреляли его. На другой день генерал фон Витингоф подписал акт о капитуляции немцев в Италии. Гитлер узнал о казни дуче одновременно с другой плохой новостью: его ближайшие соратники Гиммлер и Геринг завязали сепаратные переговоры с западными союзниками, выторговывая себе жизнь. Фюрер был вне себя от ярости: он требовал немедленно арестовать и казнить предателей, но это было уже не в его власти. Отыграться удалось на заместителе Гиммлера генерале Фегеляйне, бежавшем из бункера, – отряд эсэсовцев схватил его и расстрелял. Генерала не спасло даже то, что он был мужем сестры Евы Браун. Вечером того же дня комендант Вейдлинг доложил, что боеприпасов в городе осталось всего на два дня, а горючего нет вовсе.
Генерал Чуйков получил от Жукова задачу – соединиться с востока с силами, наступавшими с запада, через Тиргартен. Преградой солдатам стал Потсдамер-мост, ведущий к вокзалу Анхальтер и Вильгельмштрассе. Саперы сумели спасти его от взрыва, но вошедшие на мост танки были подбиты меткими выстрелами фаустпатронов. Тогда танкисты обвязали один из танков мешками с песком, облили его дизельным горючим и пустили вперед. От первых выстрелов горючее вспыхнуло, но танк продолжал двигаться вперед. Нескольких минут замешательства противника хватило, чтобы за первым танком двинулись остальные. К вечеру 28-го Чуйков подошел к Тиргартену с юго-востока, пока с юга в этот район входили танки Рыбалко. На севере Тиргартена 3-я армия Перепелкина освободила тюрьму Моабит, откуда были выпущены 7 тысяч заключенных.
Центр города превратился в настоящий ад. От жары было нечем дышать, трескались камни зданий, закипала вода в прудах и каналах. Передовой линии не было – отчаянный бой шел за каждую улицу, каждый дом. В темных комнатах и на лестницах – электричество в Берлине давно погасло – вспыхивали рукопашные схватки. Рано утром 29 апреля бойцы 79-го стрелкового корпуса генерала Переверткина подступили к громадному зданию МВД – «дому Гиммлера». Расстреляв из пушек баррикады у входа, они сумели ворваться в здание и захватить его, что дало возможность вплотную подойти к Рейхстагу.
Тем временем неподалеку, в своем бункере, Гитлер диктовал политическое завещание. Он исключил из нацистской партии «предателей» Геринга и Гиммлера и обвинил всю немецкую армию в неумении хранить «приверженность долгу до смерти». Власть над Германией передавалась «президенту» Дёницу и «канцлеру» Геббельсу, а командование армией – фельдмаршалу Шернеру. Ближе к вечеру приведенный эсэсовцами из города чиновник Вагнер совершил церемонию гражданского бракосочетания фюрера и Евы Браун. Свидетелями были Геббельс и Борман, которые остались на завтрак. За едой Гитлер был подавлен, бормотал что-то о гибели Германии и торжестве «еврейских большевиков». Во время завтрака он подарил двум секретаршам ампулы с ядом и велел отравить свою любимую овчарку Блонди. За стенами его кабинета свадьба быстро превращалась в попойку. Одним из немногих трезвых сотрудников оставался личный пилот Гитлера Ганс Бауэр, предложивший вывезти своего шефа в любой район мира. Фюрер в очередной раз отказался.
Вечером 29 апреля генерал Вейдлинг в последний раз доложил Гитлеру обстановку. Старый вояка был откровенен – завтра русские будут у входа в канцелярию. Боеприпасы кончаются, подкреплений ждать неоткуда. Армия Венка отброшена к Эльбе, о большинстве других частей и вовсе ничего неизвестно. Нужно капитулировать. Это мнение подтвердил и полковник СС Монке, до этого фанатично выполнявший все приказы фюрера. Гитлер капитуляцию запретил, но позволил солдатам «малыми группами» выходить из окружения и пробиваться на запад.
Тем временем советские войска занимали одно здание за другим в центре города. Командиры с трудом ориентировались по картам – там не было обозначено то нагромождение камней и искореженного металла, что прежде называлось Берлином. После взятия «дома Гиммлера» и ратуши у атакующих оставались две главные цели – имперская канцелярия и Рейхстаг. Если первая была реальным центром власти, то второй – ее символом, самым высоким зданием немецкой столицы, где надлежало водрузить знамя Победы. Знамя было уже готово – его передали одной из лучших частей 3-й армии, батальону капитана Неустроева. Утром 30 апреля части подошли к Рейхстагу. Что касается канцелярии, к ней решили прорываться через зоопарк в Тиргартене. В разгромленном парке солдаты спасли нескольких животных, включая горного козла, которому за храбрость повесили на шею немецкий «Железный крест». Только под вечер был взят центр обороны – семиэтажный железобетонный бункер.
Рядом с зоопарком советские штурмовые отряды подверглись атаке эсэсовцев из развороченных тоннелей метро. Преследуя их, бойцы проникли под землю и обнаружили ходы, ведущие в сторону канцелярии. С ходу возник план «добить фашистского зверя в его логове». Разведчики углубились в тоннели, но через пару часов им навстречу хлынула вода. По одной из версий, узнав о приближении русских к канцелярии, Гитлер распорядился открыть шлюзы и пустить воды Шпре в метро, где помимо советских солдат находились десятки тысяч раненых, женщин и детей. Пережившие войну берлинцы вспоминали, что услышали приказ срочно покинуть метро, но из-за возникшей давки выбраться смогли немногие. Другая версия опровергает существование приказа: вода могла прорваться в метро из-за непрерывных бомбежек, разрушивших стены тоннелей.
Если фюрер и приказал затопить своих сограждан, это был последний из его преступных приказов. Днем 30 апреля ему доложили, что русские находятся на площади Потсдамерплатц, в квартале от бункера. Вскоре после этого Гитлер с Евой Браун попрощались с соратниками и удалились в свою комнату. В 15.30 оттуда раздался выстрел, после которого Геббельс, Борман и еще несколько человек вошли в комнату. Фюрер с пистолетом в руке лежал на диване с лицом, залитым кровью. Ева Браун не стала уродовать себя – она приняла яд. Их трупы вынесли в сад, где положили в воронку от снаряда, облили бензином и подожгли. Церемония похорон длилась недолго – советская артиллерия открыла огонь, и нацисты попрятались в бункере. Позже обгоревшие тела Гитлера и его подруги обнаружили и перевезли в Москву. По какой-то причине Сталин не стал предъявлять миру доказательства гибели своего злейшего врага, что породило множество версий о его спасении. Только в 1991 году череп Гитлера и его парадный мундир были обнаружены в архиве и продемонстрированы всем желающим видеть эти мрачные свидетельства прошлого.
Жуков Юрий Николаевич, историк, писатель:
–Победителей не судят. И все. В 1944 году оказалось вполне возможным без серьезных боев, усилиями прежде всего дипломатии вывести из войны Финляндию, Румынию, Болгарию. Еще более благоприятная для нас ситуация сложилась 25 апреля 1945 года. В тот день на Эльбе, у города Торгау, встретились войска СССР и США, и завершилось полное окружение Берлина. С этого момента судьба нацистской Германии была решена. Победа стала неминуемой. Неясным оставалось лишь одно: когда именно последует полная и безоговорочная капитуляция агонизировавшего вермахта. Жуков, отстранив Рокоссовского, взял на себя руководство штурмом Берлина. Мог просто ежечасно сжимать кольцо блокады.
Вынудить Гитлера и его приспешников покончить собой не 30 апреля, а несколькими днями позже. Но Жуков поступил иначе. На протяжении недели безжалостно жертвовал тысячами солдатских жизней. Заставлял части 1-го Белорусского фронта вести кровопролитные бои за каждый квартал германской столицы. За каждую улицу, каждый дом. Добился капитуляции берлинского гарнизона 2 мая. Но если бы эта капитуляция последовала не 2 мая, а, скажем, 6-го или 7-го, можно было бы спасти десятки тысяч наших солдат. Ну, а славу победителя Жуков стяжал бы и так.
Молчанов Иван Гаврилович, участник штурма Берлина, ветеран 8-й гвардейской армии 1-го Белорусского фронта:
–После боев под Сталинградом наша армия под командованием генерала Чуйкова прошла всю Украину, юг Белоруссии, а потом через Польшу вышла на Берлин, на подступах к которому состоялась, как известно, очень тяжелая Кюстринская операция. Мне, разведчику артиллерийского подразделения, было тогда 18 лет. Я до сих пор помню, как дрожала земля и шквал снарядов перепахивал ее вдоль и поперек… Как после мощной артподготовки на Зеловских высотах в бой пошла пехота. Солдаты, гнавшие немцев с первой линии обороны, говорили потом, что после ослепления прожекторами, которые были применены в этой операции, немцы бежали схватившись за голову. Много лет спустя, во время встречи в Берлине немецкие ветераны – участники этой операции рассказывали мне, что тогда они подумали, будто русские применили новое секретное оружие.
После Зеловских высот мы двинулись непосредственно к германской столице. Из-за половодья дороги были такими раскисшими, что и техника, и люди продвигались с трудом. Невозможно было копать окопы: на глубине со штык лопаты выступала вода. На кольцевую дорогу мы вышли к двадцатым числам апреля и вскоре оказались на окраинах Берлина, где завязались непрекращающиеся бои за город. Эсесовцам терять было нечего: жилые дома, станции метрополитена, различные учреждения они укрепили основательно и заблаговременно. Когда мы вошли в город, то ужаснулись: его центр оказался полностью разбомбленным англо-американской авиацией, а улицы – завалены так, что техника еле передвигалась по ним. Двигались мы с картой города – улицы и кварталы, обозначенные на ней, находили с трудом. На этой же карте помимо объектов – огневых целей были обозначены музеи, книгохранилища, медицинские учреждения, по которым стрелять было запрещено.
В боях за центр потери несли и наши танковые части: они стали легкой добычей немецких фаустпатронщиков. И тогда командование применило новую тактику: сначала артиллерия и огнеметчики уничтожали огневые точки врага, а после нее танки расчищали дорогу для пехоты. К этому моменту в нашем подразделении осталась только одна пушка. Но мы продолжали действовать. При подходе же к Бранденбургским воротам и Анхальтскому вокзалу получили приказ «не стрелять» – кучность боя здесь оказалась такой, что наши снаряды могли попасть в своих же. К исходу операции остатки немецкой армии рассекли на четыре части, которые стали дожимать кольцами.
Стрельба закончилась 2-го мая. И вдруг наступила такая тишина, в которую невозможно было поверить. Из убежищ стали выходить жители города, они смотрели на нас исподлобья. И вот здесь, в налаживании контактов с ними, помогли их же дети. Вездесущие ребята, 10—12 лет подходили к нам, мы угощали их печеньем, хлебом, сахаром, а когда открыли кухню, стали кормить щами, кашей. Странное это было зрелище: где-то возобновлялись перестрелки, слышались залпы орудий, а у нашей кухни стояла очередь за кашей…
А вскоре на улицах города появился эскадрон наших конников. Они были такие чистые и праздничные, что мы решили: «Наверное, где-то под Берлином их специально переодели, подготовили…» Это впечатление, а также приезд к разрушенному Рейхстагу Г.К. Жукова – он подъехал в расстегнутой шинели, улыбающийся, – врезались в мою память навсегда. Были, конечно, и другие памятные моменты. В боях за город наша батарея должна была передислоцироваться в другую огневую точку. И тут мы попали под немецкий артналет. Двое моих товарищей прыгнули в яму, развороченную снарядом. А я, не зная почему, залег под грузовик, где через несколько секунд понял, что машина надо мной полна снарядов. Когда обстрел закончился, я выбрался из-под грузовика и увидел, что мои товарищи убиты… Ну а я, получается, родился в тот день второй раз…
