Под зычный клич полусотни здоровых глоток: «Даешь Италию! Вперед – на Стамбул!» – лодьи с гордо задранными резными носами двинулись вперед. Древнерусские деревянные щиты, навешанные по красно-черным бортам, впору было, прислушавшись к задорным выкрикам, прибивать, как встарь, к вратам Царьграда.
Оглядываясь сейчас на это многотрудное, многострадальное плавание через семь морей, вспоминаешь карельских умельцев, упрямо решивших себя показать и свет посмотреть, и думаешь, что ведь вытерпели наши пилигримы и безвалютную нищету, и голодуху, и позор в заграничных портах, которые мы прошмыгивали без таможенных сборов, и прочие неожиданные путевые напасти, и ведь не сломились, не погибли, не потонули в морской пучине, хотя всяческих происшествий, и печальных, и комических, и опасных, было предостаточно. Кто знает, какая кривая тут вывезла. Может, надежда на авось да небось, может, испытанная на огонь и воду расейская натура…
Штормить начало в первую же ночь: ветер до 12 м/сек, волнение до 7 баллов. Яхта «Украина», на которой я шел, постоянно держала связь с флотилией по радиостанции «Причал» на дежурном шестнадцатом канале, по которому передают сигналы бедствия и ведут переговоры. Чтобы не опережать флотилию, яхта уменьшила скорость на 2—3 узла, для чего команда сменила пару с «геную» на штормовой стаксель, а потом пришлось еще зарифить грот. Когда суда приблизились к «Украине», даже беглого взгляда было достаточно, чтобы заметить печальное состояние флотилии. Лодьи, очень плавучие, мореходные, как утицы, крутились на волне, а впереди мамашей-наседкой неуклюже переваливалась с волны на волну «Русь». На ее остойчивость и ходовые качества явно влияла приваренная тяжелая надстройка, поэтому шхуна особенно плохо переносила бортовую качку. Во избежании возможной катастрофы решили изменить курс флотилии.
Укачанный вид матроса-новичка нельзя было скрыть от вездесущего глаза старых морских волков. Сурово глянув на мою бледно-зеленоватую физиономию, кэп лишь мимоходом обронил: «Только этого не хватало», а боцман, недовольно шевельнув усами, деловито заметил: «Травить с наветренной стороны!» Лишь добрый Вовчик-кокша сочувственно советовал: «Пожуйте спичку, и все пройдет…», или «Отлежитесь в койке, поспите…», или «Подышите на палубе…».
Сейчас воспоминания об этих штормовых днях в Черном, Эгейском, Ионическом морях, когда не хотелось ни есть, ни спать и было лишь одно страстное желание – ощутить под ногами не зыбкую палубу, а прочную земную твердь, сливаются в одну тяжкую картину выматывающей душу качки и вызывают даже снисходительную улыбку к слабости своей натуры. Но тогда – точно помню – мне было не до смеха.
Наша яхта стала для меня одушевленным существом, которое из последних силенок борется за жизнь. Эта жалкая скорлупка чуть больше 10 метров в длину, одновременно и наш «Ноев ковчег», взлетая на высоченные гребни волн и ухая в водяные бездны, скользя по длинным волнам и трепеща на мелких, превратилась в частичку стихии, слилась в единое целое с колеблющейся гигантской массой воды.
Когда лежишь на койке в форпике – носовой каюте, то, кажется, что тебя подвесили под близким звездным небом в большой люльке и какой-то безумный великан раскачивает тебя как маятник: туда-сюда, туда-сюда. В заторможенном сознании мелькают обрывки привычных фраз, соответствующих обстоятельствам: «игрушка волн», «разверзлись хляби небесные и морские»… Люлька-яхта с плеском окунается в волны, и вода, журча, стекает по бортам.
Сотни качаний, толчки от соприкосновения с волной, однообразное бормотание воды – и вот уже сонная дрема начинает овладевать твоим бренным телом, заброшенным в морскую пучину…
В Ионическом море, в сильный ветер при курсе бейдевинд, яхта шла то левым, то правым галсом. Перед ночной «собачьей» вахтой я пробовал хоть часок соснуть, но не тут-то было.
Судорожно цепляясь за одеяло и подушку, я практически лежал не в койке, а на стенке носовой каюты. Когда нос судна ныряет вниз, то ты проваливаешься, летишь как в яму, когда же яхта ползет по волне вверх – весь сжимаешься, как пружина, поджимая ноги, потом снова бросок вниз, и так бесконечно. Но вот яхта меняет галс, выпрямляется, и тебя моментально выкидывает из койки вместе с одеялом, даже если у края койки привязан парусиновый бортик. Уснуть при такой качке для меня было делом безнадежным, может быть, с непривычки, ибо, как говорил наш Вова-кокша, «к морю надо тоже приспособиться».
Махнув рукой на отдых перед вахтой, я, чертыхаясь, встал и оделся, если эквилибристику на одной ноге с попеременным падением в рукава и штанины можно обозначить выражением «встал и оделся». Затем бросками добрался до камбуза, чтоб налить кружку чая, но не тут-то было. Все ходило ходуном, и мимо меня пролетали неопознанные предметы; когда же под ноги шмякнулась со своего насиженного места тарелка, разлетевшись вдребезги, а мимо уха просвистела тяжелая пепельница, я в сердцах плюнул и полез на палубу, тем более, что дурнота уже подступала к самому горлу.
Какое же блаженство после духоты каюты вывалиться на мокрую, продуваемую всеми ветрами палубу, когда в спину порывами плещут гребешки волн, заливаясь за воротник, стекая холодными струйками по голой спине, а лицо осыпает водяной пылью, которая тут же оседает на коже кристалликами соли.
Поднимаешь голову и видишь паруса, выгнутые под ветром, натянутые до предела своей прочной упругости. Узкое тело яхты, сильно накренять на правый борт, чуть не черпая им воду, плывет, скользит, летит, влекомое волнами и ветром, единое с разошедшейся стихией, словно ядро, запущенное из пращи неведомым героем времен Ясона и Одиссея.
А еще бег яхты в сильный ветер может напомнить полет на доске под парусом – виндсерфинг. Веселый ветер подхватил нас в Эгейском море, море аргонавтов – яхта стрелой летит по волне и опережает ее. Тогда пенные гребни, срываясь с волны, бьют по ногам, окатывают холодным душем, дружески шлепая мокрой ладонью по спине, а паруса чуть не срывают верхушки волн. Ты вцепился босыми ногами в уходящую из – под тебя тиковую палубу и стоишь, раскинув руки, и летишь над этим водным хаосом перепутанных течений, своенравных волн и ветров. Мелодия безумной гонки уже звучит в твоей груди, пьянит и гонит быстрее кровь по жилам, и ты приплясываешь и что-то поешь и кричишь несусветное под плеск волн и свист ветра в снастях. И бег яхты, и ветер в лицо, и вкус соли на губах дают тебе ощущение молодости, силы и полноты жизни. Это был не сравненный ни с чем полет по волнам моря аргонавтов.
Но как ни дороги автору пережитые им морские приключения, ход рассказа требует возвращения к началу путешествия. За первые штормовые сутки я понял, что судьба свела меня на борту «Украины» с прирожденными моряками. Дело даже не в том, что команда, уменьшенная из-за пассажиров до пяти человек, состояла из опытных яхтсменов, мастеров спорта, выступавших и в международных соревнованиях. Стоило их только увидеть «в деле », как все становилось ясно без слов.
«Кэп», «мастер», он же «папа», – Илья Охомуш в душе наверняка понимал, что учить таких парней – только портить. Хотя из-за своего горячего, возможно, греческого темперамента (кто не знает греков из Мариуполя) он подчас любил поучать ребят, которых знал и воспитывал с их босоногого детства, когда они гоняли собак по улицам Слободки, а Вовчик-кокша, то есть уважаемый работник с «Азовстали» Владимир Лавриненко, откалывал один за другим свои озорные номера.
Лишь только забурлила черноморская волна, как «папа» плотно уселся на руле, упрямо выставив вперед свою крепкой лепки голову с квадратным подбородком, раздувая ноздри, подставляя курчавую шевелюру ветру и явно наслаждаясь штормом. Ребята тоже встрепенулись, почувствовав себя в своей стихии. Спокойный, рассудительный Коля Прокофьев швырял из форпика паруса в нейлоновых мешках. Чертом скакал по палубе старпом Слава Павленко, молодой моряк, но уже немало поплававший и кончивший два морских института. Когда палуба лезла в небо, а волна старалась оторвать тебя от нее и бросить за борт, ребята ловко ставили одни паруса, майнали, поднимали другие, уменьшая скорость яхты, меняя курсы и галсы. И лишь боцман, он же механик Сергей Медведский, который первым делом подробнейше мне объяснил, как пользоваться педалями и рычагом в гальюне, снисходительно шевелил усами, поглядывая на палубную суету.
Вот с такими-то бывалыми ребятами я стоял ночную вахту, когда утром 20 июля, определив свое местоположение по спутниковой системе, наша флотилия легла на курс 240 градусов, взяв направление на пролив Босфор. Я как раз был на штурвале, когда на горизонте сверкнули огни какого-то судна, шедшего встречным курсом. Все наши сигналы «пассажир» высокомерно оставил без внимания и не изменил курса, а так как его скорость была раза в три больше нашей, то флотилия, примерно в пяти милях от «аристократа», стала отворачивать влево. И тут, вероятно, под впечатлением затянувшихся маневров нашей «эскадры» в эфире раздался ехидный голос:
– Бойся в море рыбака
И вояку – дурака…
И сияющий огнями «пассажир» прошествовал мимо, так и не унизившись ответом на наш вызов, а отделавшись этой презрительной присловицей для морских неумех, хотя на радаре этого судна должны были издали заметить пять точек, следующих прямо на него. И первым должен был отвернуть надменный «пассажир», нарушивший и морской кодекс, и законы морской вежливости.
Но это была последняя неприятная встреча в наших водах. Впереди маячил «берег турецкий», к которому все стремились…
