Очаровательная бронзовая девушка выгнула шею и бесстыдно повернулась обнаженной (как бы сказать помягче? Впрочем, что уж мягче-то бывает}... спиной к аптеке, владелец которой отказал в средствах по подписному листу на памятник. Фонтан-скульптура «Хавис Аманда» сочетает в себе невинность и эротику. Второй хельсинкцам в 1908 году показалось больше: когда на открытии фонтана с фигуры сняли покрывала, добропорядочные горожане чуть не попадали в обморок — тем более, что в «Аманде» без труда распознали позировавшую скульптору жену. Сегодня нагая девушка никою не шокирует, и жители Хельсинки любят Аманду так же, как и коленгагенцы свою «Русалочку». А когда 1 мая студенты надевают белые экзаменационные шапочки, ей непременно достается такая же. Скульптура стола неофициальным символом Хельсинки, и сегодня город просто невозможно представить себе без Аманды. Невозможно его представить и без некоего русского флера, который, как говорит один из путеводителей, «все еще витает над городом». Хельсинки более ста лет неразрывно был связан с Россией.
Маленький Петербург?
Для русских Хельсинки всегда казался немного своим. Не раз я слышал от тех, кто бывал в финской столице: «Хельсинки похож на Петербург», или вовсе, что это «маленький Петербург». Но лично я почти сразу отверг подобные сравнения, чем и поделился с Ириной Линдберг, которая знакомила меня со своим городом. Линдберг — не просто экскурсовод, она признана лучшим гидом Хельсинки 1997 года. Тем более, что имея и русские корни, а также работая с русскими, она могла взглянуть на эту тему со знанием дела и как лицо заинтересованное.
— В городе есть немало зданий, напоминающих Санкт-Петербург. В конце концов, строились они одними архитекторами. Но на этом внешнее сходство заканчивается, — согласилась со мной она и рассказала, как создавался Хельсинки.
Когда Александр I в 1812 году велел перенести столицу только недавно отвоеванной у Швеции страны из Або (Турку) в Гельсингфорс (Хальсинки), это был небольшой городок, мало соответствующий представлению о столице Великого княжества. Поэтому император в 1816 году поручил немецкому архитектору Карлу Людвигу Энгелю заняться преобразованием города. Энгель уже изрядно поработал в Петербурге и сидел на чемоданах, собираясь домой. Но вместо родного Берлина попал в Хельсинки, строить Сенатскую площадь. По его проектам были возведены кафедральный Николаевский собор, здание Сената, где ныне расположился Дворец правительства, здание университетской библиотеки, резиденция генерал-губернатора, которую передали под университет после того, как пожар уничтожил университет в Турку. А еще в городе он построил церковь святой Троицы, первый православный храм Хельсинки, разбил парк-бульвар Эспланада, на которой ныне красуется Аманда... Так что сходство некоторых ансамблей финской столицы с Питером неслучайно. Что в годы холодной войны использовали американские кинорежиссеры, не имевшие доступа в СССР и вместо петербургских улиц снимавшие Хельсинки.
И все же в городе гораздо больше обращаешь внимание на характерные для начала века здания в духе финского романтизма и «югенд-стиле», северной разновидности модерна. На нордическую функциональность и скромность, ощущение которой не может перебить даже разноцветие ярких вывесок и рекламы. И в то же время на легкость и застенчивую игривость, которой не чужда и вроде бы помпезная Сенатская площадь, где, вопреки размерам царящего над ней собора, не чувствуешь подавленности. Над городом, как-никак, витает все же дух Аманды, а не Медного всадника...
Еще с Питером финскую столицу роднит ... «Смольный». Есть в Хельсинки такое здание в стиле ампир с балконами, где размещается парадный зал Государственного совета и который горожане зовут «Смолна». Но это лишь прозвище: оно напоминает о временах, когда там была резиденция генерал-губернатора, а также о взятии Хельсинки финской Красной гвардией в 1918 году.
Вопреки еще одному, почему-то устоявшемуся у нас мнению, будто в Финляндии большой любовью окружено имя Ленина, признаков этого в Хельсинки я не обнаружил. В Тампере, правда, до сих пор существует музей вождя революции, но в нем, судя по рекламе, этим летом разместилась выставка «Советский гастроном» и постоянно действующее кафе «Ленин». Но даже если Ленина и пытаются использовать в рекламных целях, то куда меньше чем имя, а точнее внешность Вилле Хаапасало (помните «Особенности русской национальной охоты»?): его в Финляндии только ленивый не пригласил поучаствовать в продвижении товаров и услуг, рассчитанных на русских.
А вот русские цари — хотя и далеко не все — часто пользовались в Финляндии действительным уважением и любовью. В конце концов, Александр I дал стране подобие парламента, а Александр II, чей величественный памятник украшает Сенатскую площадь, ввел в обращение финскую марку, а финский язык сделал государственным наравне со шведским. Заодно финны чтили и царских жен: в порту, на набережной, среди пестрых лавок рынка, возвышается монумент в честь посещения царской семьей Гельсингфорса, с выбитым на нем именем императрицы Александры, жены Николая I.
Тут же, около порта, в самом начале района Катаянокка, застроенного импозантными домами в югенд-стиле, на скале возвышается Успенский собор. Завершенный в 1868 году, он строился одиннадцать лет по проекту архитектора-академика Алексея Горностаева. Приверженец русского стиля, но прекрасно чувствующий суровый характер Севера, он украсил лучшими постройками Валаам, а здесь, в Хельсинки, возвел свое самое монументальное творение, которое сегодня, как и кафедральный собор на Сенатской площади, определяет панораму финской столицы.
Помимо этих, видимых и бросающихся в глаза приезжему, в Хельсинки немало и других примет русского флера.
Это слово, правда, едва ли подходит к событиям, разыгравшимся в начале века во Дворце правительства, прежнем сенате. В 1904 году финский националист Шауман застрелил там царского генерал-губернатора Бобрикова, противника финской автономии и убежденного панслависта. Как следствие покушения началась всеобщая забастовка 1905 года, приведшая к восстановлению полной автономии Финляндии. А в 1906 году был учрежден современный однопалатный парламент и введено избирательное право для женщин. Так что когда возводился игривый памятник-фонтан, Финляндия переживала серьезные времена. И появление депутатов в юбках в своем парламенте (кстати, впервые в мире!) шокировало финнов гораздо меньше, чем бронзовая фигура обнаженной жены известного скульптора на бульваре Эспланада.
Если Бобриков всячески стремился придушить проявления национального самосознания финнов, то за сто лет до этого русские власти предпочитали выводить следы многовекового господства шведов. Это не обходилось без курьезов.
Все на той же Сенатской площади расположено здание бывшей ратуши и временной резиденции генерал-губернатора. Адъютант, осматривавший помещения перед вселением туда полномочного наместника Империи, увидел висящий в одном из залов портрет Карла XII. «Кто это?» — ревниво спросил он. Служащий, показывавший здание адьютанту, не растерялся: «Это Петр I. В молодости». Как известно, Карл XII, мягко говоря, не вышел ростом. Потом, правда, портрет шведского короля быстренько убрали. Зато другие приметы шведских времен в городе остались.
На углах улиц в старой части Хельсинки на зданиях можно увидеть любопытные таблички и небольшие флаги — с изображениями жирафов, единорогов, верблюдов, газелей... В старые времена улицы названий не имели, и чтобы как-то их обозначать и облегчить работу пожарным, кварталам давали названия экзотических животных. Но пожары все же уничтожали в былые годы целые районы, и поэтому здания даже XVIII века в Хельсинки — историческая ценность.
На Сенатской площади стоит дом Седерхольма, сооруженный в 1757 году. Как самая старая сохранившаяся каменная постройка Хельсинки он превращен в музей. Не без интереса я разглядывал там генеалогическое древо семейства Седерхольмов. Одна из кустистых ветвей забиралась в Москву, где-то рядом фигурировало тоже явно славянское название Молочна (где такое?).
Финские шведы в прошлом веке активно завязывали связи с Россией, служили Империи, а обосновывающиеся в Финляндии — не очень многие — русские смешивались со шведскими фамилиями и вообще «ошведывались», ибо до середины прошлого века шведы все еще доминировали в населении Хельсинки, по крайней мере среди высших чиновников, предпринимателей и администрации.
Большая часть из 24 тысяч нынешнего русскоязычного населения Финляндии — недавние эмигранты. Потомков «старых» русских, которые переселились в страну до 1917 года, всего тысячи две. А по-русски из них говорит лишь несколько десятков человек. Зато по-шведски все. И конечно, по-фински.
Киселефф, Синебрюкофф и другие
Первая волна русского люда перебралась в Финляндию после сдачи шведами Свеаборга — для обслуживания разместившегося там российского гарнизона. Многие из них преуспели в торговле, и в середине прошлого столетия до 40 процентов негоциантов города были русскими. Имя одного из них — Киселева — сохранилось даже в названии старинного дома на Сенатской площади, он сейчас так и зовется «Киселефф-тало». Но больше других повезло купцу Синсбрюхову, чье имя теперь знакомо не только всей Финляндии, но и далеко за ее пределами, хотя и не все знают, что за названием популярнейшего финского пива «Кофф» скрывается окончание этой русской фамилии.
Николай, один из сыновей Петра Синебрюхова, который с котомкой за плечами пришел (да-да, именно пришел) со своим семейством (а было у него девять детей!) в Свеаборг из Центральной России, решил начать варить пиво для русской армии. И в 1819 году на радость жителей Свеаборга получил на то разрешение: ведь тогда часть зарплаты офицерам выдавалась натурой. Так был создан старейший из ныне существующих в Северной Европе пивной завод. Слава пива Синебрюхова быстро распространилась за пределы острова-крепости: из Хельсинки приезжали и заказывали пиво, поэтому в скором времени Николай расширил производство и построил пивной завод непосредственно в Хельсинки. По статистике тех времен в городе употребляли 245 тысяч литров алкоголя, из которых 200 тысяч изготовляли у Синебрюхова. Стоит ли говорить, что Синебрюховы разбогатели и, имея вкус не только к ячменному напитку, но и, как тогда это случалось нередко, к прекрасному, собрали богатую коллекцию живописи. Поэтому сегодня, на улице Булеварди, рядом с постройкой из красного кирпича — пивоваренным заводом — расположен и основанный Синебрюховым Музей изобразительных искусств.
Неподалеку от дома Синебрюхова стоит здание, которое занимает Регистр малых предприятий. На этом месте до войны было советское посольство. По иронии судьбы оно было уничтожено прямым попаданием нашей же бомбы при первой же бомбежке Хельсинки во время «зимней войны». Сегодня большинство зарубежных посольств в Хельсинки облюбовали другой квартал — его так и называют «посольским». На одной улице там, например, собрались высшие представительства США, Франции и Англии. Но мало кто знает, что на месте английского посольства некогда стоял особняк Юсуповых.
«Посольский» квартал занимает часть, пожалуй, самого живописного и уютного района Хельсинки — Кайвопуйсто. Некогда болото, трудами одного предприимчивого человека в первой половине прошлого века он был превращен в престижный курорт. Задача была не из легких — даже землю приходилось привозить туда на тележках. Но успех затеи был предопределен, когда часть акций будущей зоны отдыха приобрел Николай I.
Так что не только по памятникам можно искать русские следы в Хельсинки, но и гуляя по паркам города...
— С русским присутствием многое связано в Хельсинки, — говорила мне Ирина Линдберг. — Но раньше приезжавшие из России не очень про это спрашивали. Сами знаете, время какое было. А теперь интересуются, просят на кладбище православное свозить... Из 11 тысяч могил там большинство русских...
И ранним утром я тоже отправился туда. На кладбище — две церкви. Одна — небольшая с голубой луковкой, у самого входа: на ней мемориальная доска в память о русских моряках. Другая, побольше, напомнила мне храм Нового Валаама в Хейнявеси. Оказалось, не случайно. Ее возводил тот же архитектор, Иван Кудрявцев. Так вот в Хельсинки сошлись творения зодчих, строивших Старый и Новый Валаам.
Захоронение Синебрюховых искать не пришлось — большой памятник стоит едва ли не у самого входа. Нельзя пройти мимо и могилы Фаберже — памятник украшен знаменитым пасхальным яйцом. Набрел я и на захоронение Авроры Карамзиной, урожденной Шернвал — о ней мне рассказывала Ирина Линдберг: фрейлина при дворе Николая I, жена уральского заводчика-миллионера Демидова, родственница — через свою младшую сестру — Мусиных-Пушкиных, и наконец, жена русского офицера, погибшего в крымскую кампанию, сына знаменитого историка. Целый пласт русской истории в судьбе одного человека!
А вот могилу Танеевой-Вырубовой, той самой, что свела последнюю русскую императрицу с Распутиным, пришлось поискать. Кладбище было пустынным, и лишь неподалеку от входа я увидел двух рабочих — крепких молодых мужчин в ковбойках и джинсах с лопатами.
— Вы говорите по-английски? — обратился к ним я, и получив положительный ответ, спросил без особой надежды: — Вы, случайно, не знаете, где могила Вырубовой?
Переглянулись, но в ответ — молчание. Понять по лицам, знакомо ли им это имя или нет, было невозможно — никаких эмоций. Я пустился в объяснения — это, мол, фрейлина последней русской царицы и так далее.
Они выслушали, так же не меняя выражения лиц, а потом, когда я решил, что разговор бесплоден — что такое для финских могильщиков Вырубова и почему они должны знать, где ее могила? — один из них, еще раз переглянувшись с напарником, сначала по-фински, а затем, поправившись, по-английски назвал мне номер участка: «27-й, а точнее не знаем».
Я вглядывался в надписи на памятниках и плитах, прочесывал указанный участок ряд за рядом. Вдруг меня окликнули: один из парней стоял невдалеке на дорожке и указывал рукой на могилу.
На небольшой, красного гранита плите была надпись: «Анна Александровна Танеева». Вот и финские могильщики: не только говорят по-английски, но и знают, что Вырубова и Танеева — одно лицо...
Рядом с православным кладбищем находится и мусульманское. Среди российских купцов, перебравшихся вслед за русским гарнизоном в Свеаборг, были казанские и нижегородские татары. Они-то и заложили основу исламской общины в Финляндии. Сегодня их осталось всего человек 800, но, говорят, торговля шелком, коврами и мехом до сих пор находится в их руках. Родной их язык теперь финский, в фамилии отброшено окончание «ОБ». Стали, так сказать, «финнами мусульманской веры». Но в стране теперь мусульман куда больше.
Бродя по рынку в порту среди рядов с овощами и ягодами, свежей, малосольной и копченой рыбой, я высматривал традиционные финские деликатесы, и частности «хлебный сыр», знакомый мне по Лапландии. Поэтому, увидев вывесочку со словами по-фински «сырный хлеб», подошел поближе. Предлагавшийся товар, хоть и был тоже плоским и круглым, но выглядел все-таки не совсем так, как сыр из северной Финляндии, — это и заставило меня еще раз обратить свой взор к вывеске, тем более, что в названии тоже было что-то «не то», И только тут я обратил внимание на слово в следующей строке — «курди». После чего, подняв глаза уже на продавцов, я сразу признал в них выходцев с Ближнего Востока... Так что передо мной была разновидность хачапури. Что ж, в Хельсинки теперь можно разыскать следы не только русского присутствия. Легальные и нелегальные беженцы уже давно облюбовали благополучную Финляндию, и некоторые шутят, что в Хельсинки в пору создавать «сомали-таун».
Вновь изучая Финляндию
Сегодняшняя столичная космополитичностъ Хельсинки бросается в глаза так же, как и похожие на петербургские здания и памятники русским царям. Но все же город, с его внутренней жизнью не выставляет себя напоказ.
«Займемся изучением Финляндии! Это бесконечная книга, в которой всегда найдется интересная страница. Например, сегодня я собираюсь в Атеней». — приводит слова знакомого финна автор очерка о Суоми, опубликованного в «Вокруг света» ровно сто лет назад. И я тоже решил зайти в Атенеум, этот главный художественный музей города и страны. И не пожалел: ведь только там в полном масштабе можно познакомиться с творчеством таких мастеров, как Галлен-Каллела, Ярнефельт и Эдельфельт. Наряду с Сомовым и Коровиным, Врубелем и Серовым, Рерихом и Кустодиевым они тоже входили в «Мир искусства». Ведь ни рост финского национального самосознания, ни бобриковский шовинизм не могли помешать взаимопроникновению двух культур.
Да, русским стоит заняться «изучением Финляндии».
— Страна, как и финский характер, замкнутый и закрытый, скрывает в себе гораздо больше, чем можно увидеть снаружи, — говорила мне редактор издающейся в Хельсинки русскоязычной газеты «Спектр» Эйлина Гусатинская. — Мы ориентируем свою газету в первую очередь на приезжих, чтобы помочь им увидеть финскую жизнь, которая очень богата, но зачастую постороннему не видна.
А газете есть на кого работать. В последние два-три года произошел подлинный взрыв российского туризма в Финляндию. По числу приезжих по стране первое место еще удерживают шведы, но в Хельсинки именно русские уже составляют самую большую группу туристов.
Во времена Николая I русские наезжали в Хельсинки, так как по политическим соображениям выезд дворян за пределы Империи был затруднен (примерно так же, еще недавно ездили в «советскую заграницу» — Прибалтику). Они-то и останавливались в виллах и пансионах курорта Кайвопуйсто. Теперь россияне устремились в Финляндию потому, что, наоборот, границы открылись. И они предпочитают современные гостиницы в центре города, типа пятизвездочной «Рамада Президент».
— Русские любят эту гостиницу, — говорил мне один из директоров сети, к которой принадлежит отель, Дейв Салуцкий.
Богатых русских, похоже, особо привлекает разместившееся в гостинице казино «Рэй», единственное в стране и, говорят, во всей Скандинавии.
— Как-то один русский проиграл там за раз 400 тысяч марок, — заметил Дейв.
Сумма огромная для любого казино. Только в Финляндии есть один немаловажный нюанс: «Рэй» — казино государственное, и доходы от него идут на социальные нужды. В прошлом веке некоторые русские публицисты с завистью замечали, что Финляндия с выгодой для себя использует тот факт, что, находясь — на правах автономии — в составе Империи, может не тратиться на военные расходы, а Петербург и огромные соседние российские губернии сделала рынком для своих товаров. Сегодня лихие деньги, заработанные в России, «капают» в копилку финской системы социального обеспечения. Так что связи с Россией остаются неразрывными.
Дейв Салуцкий сам тоже имеет корни в России. Может, это и совпадение, но сейчас многие в Финляндии, кто как-то знаком со страной или владеет русским языком, работают с россиянами. Так что наши и «старые», и «новые» переселенцы не остаются без дела.
Зоя Регонен, по фамилии которой нетрудно было угадать ее ингерманландские — петербургские финские — корни, выпускает журнал «Вестник», издание Форума русскоязычного населения Финляндии.
— Я чувствую, что нужна здесь России больше, чем у себя па родине, — говорила она. — Потому что та Россия, которую я узнаю здесь, не известна ни в самой России, ни в Финляндии. Под тонким слоем грунта — стоит его только слегка приподнять — можно найти совершенно неизвестные материалы, за которыми удивительные судьбы, жизни. И Россия выглядит совсем по-другому...
Чтобы понять, как выглядит Россия из Хельсинки, нужно прожить там не один год. Город был и стал родным домом для многих россиян в прошлом. Но и сегодня — не знаю, как другие — я тоже почувствовал себя в объятиях Аманды совсем как дома.
Хельсинки
