На следующий день — в воскресенье, 12 сентября 1943 года — в пять утра мы отправляемся на аэродром, где выясняется, что планеры прибудут приблизительно в десять. Я воспользовался отсрочкой, чтобы лишний раз проверить снаряжение моих людей. Каждый получал последние пять дней «парашютный паек». Когда я доставил несколько ящиков свежих фруктов, в бараках установилось радостное оживление. Конечно, любой мог чувствовать напряжение, неизбежное даже у самых отважных перед броском в неизвестность, но мы старались рассеять нервозность сразу же, как только она зарождалась.
Однако в половине девятого итальянский офицер не явился. Я отрядил лейтенанта Радля в Рим, приказав привезти итальянца во что бы то ни стало и как можно быстрее. «Делайте что хотите, лишь бы он остался жив». Каким-то образом Радль ухитрился разыскать нашего малого и запихать в его же автомобиль. А на аэродроме за него, с моей помощью, взялся генерал Штудент. Мы наскоро объяснили итальянцу, что это желание фюрера — чтобы лично он помог нам предотвратить, насколько возможно, кровопролитие при освобождении дуче. Генералу явно польстило, что сам фюрер заинтересован в его содействии, и он обещал сделать все, что в его силах, — и я почему-то надеялся, что это дает нам неоценимый козырь в предстоящей игре.
К одиннадцати наконец стали приземляться первые планеры. Довольно быстро заполняются горючим баки самолетов, которые послужат буксирами, и сразу же каждый со своим планером на хвосте занимает определенную дорожку взлетного поля, согласно плану, разработанному еще до нашего появления здесь.
Между тем генерал Штудент собирает всех пилотов и напоминает о строжайшем запрете приземляться из пике: единственный разрешенный способ посадки — из планирующего полета. Затем я набросал на грифельной доске карту местности и указал пункты приземления для каждого планера. И наконец вместе с офицером разведки, участвовавшим в нашем рекогносцировочном полете, сверяю основные детали: хронометраж пути, высоту, направление и так далее. Поскольку, кроме меня и Радля, он единственный, кто представляет, как следует подлетать к горному плато, то по плану должен занять место в первом самолете-буксире и вести всю эскадрилью. По подсчетам, на то, чтобы пройти несколько сотен километров, потребуется ровно один час. Следовательно, нам нужно подняться в воздух точно в тринадцать ноль-ноль.
Вдруг, в полпервого — воздушная тревога! Появились вражеские бомбардировщики, и вот уже первые взрывы — на подступах к аэродрому. Мы разбежались врассыпную и засели в укрытиях. Какая досада, эдакая малость — и в последний момент могла все испортить! За несколько минут до часа дня сирены прогудели отбой.
Я прохожу на главную полосу: цементное покрытие изрядно пострадало от множества бомб, но машины невредимы. Мы можем отправляться. Я отдаю приказ: «По местам». Что до итальянского офицера, то его я беру в третий планер и помещаю аккурат перед собой между ногами, на ту самую узкую штангу, которую мы все оседлали один за другим, набившись как сельди в бочке. Едва есть куда девать руки. Итальянец, судя по всему, уже горько сожалеет о своем обещании, и скрепя сердце бредет за мной к машине. Тем хуже для него — размышлять о его душевном спокойствии я уже не могу — у меня на это просто нет времени!
Не отрывая глаз от циферблата наручных часов, я поднимаю руку: час дня. Моторы взревели, самолеты покатились по полосе, и я ощущаю, как мы отрываемся от земли. Медленно, выписывая огромные загогулины, мы поднимаемся вверх, наш караван выстраивается по порядку и направляется на северо-восток. Погода для такого предприятия кажется идеальной: громадные белые кучевые облака повисли на высоте трех тысяч метров. Никакому ветру не рассеять эту массу туч, и, следовательно, у нас появляется шанс достичь цели, даже не будучи замеченными, а затем резко нырнуть вниз прямо на нее.
В транспортном планере царит удушающая жара. Сбившимся в кучу людям, да еще со всем снаряжением в руках, практически невозможно шелохнуться. Итальянский генерал бледнеет на глазах, и скоро цвет его лица почти сравним с серо-зеленой униформой. Похоже, воздушные путешествия вряд ли когда-либо давались ему с особой легкостью, и уж во всяком случае не в числе его любимых развлечений.
Пилот сообщает координаты, я сверяю его данные с картой. Судя по всему, мы пролетаем над Тиволи. Из кабины никак нельзя разглядеть пейзаж внизу. Узкие боковые оконца закрыты целлофаном, чья прозрачность близка к нулевой; что же касается смотровых щелей, то они слишком малы, чтобы можно было опознать то, что я, собственно, через них вижу. Определенно, транспортный планер — весьма устарелая машина. Несколько стальных труб образуют его каркас, плюс матерчатая обтяжка — вот и весь аппарат.
Чтобы набрать высоту в три с половиной километра, мы направляемся в густое облако. Когда же снова выныриваем в чистое небо, пилот нашего самолета-буксира внезапно объявляет по бортовому телефону:
— Самолет 1 и 2 пропали. Кто возьмет командование?
Новость не из приятных! Что могло случиться с двумя самолетами? В этот момент я еще не знал, что за нами идут вовсе не девять планеров, как должно быть, а всего семь. Во время взлета два из них, напоровшись на воронки, образовавшиеся от бомбежки, перевернулись. Я передаю пилоту нашего буксира: «Беру командование на себя до самой цели». Затем размашистыми ударами перочинного ножа пробиваю в материи справа, слева и под ногами большие дыры, чтобы через них различить, по крайней мере, основные черты пейзажа. Несмотря ни на что, у примитивной конструкции этих планеров есть свои достоинства. Благодаря некоторым узнаваемым деталям местности — мост, пересечение дорог, — мне удается сориентироваться. Я облегченно вздыхаю — слава Богу, это еще не та помеха, чтобы отменить всю операцию. Хотя теперь при посадке у меня не будет прикрытия, что должны были обеспечить люди с исчезнувших планеров — я об этом не задумываюсь.
За несколько минут до часа Икс мы пролетели над долиной Аквилы. На дороге я ясно различаю грузовики парашютного батальона, быстро катящие по направлению к станции канатной дороги. Следовательно, им удалось преодолеть все препятствия, и они атакуют точно в подходящий момент. Хорошее предзнаменование — значит, нам тоже, тоже все удастся!
Внизу уже появилась цель — горный отель Гран-Сассо. Я отдаю приказ своим людям закрепить ремни и командую:
— Отцепить от буксира!
И в следующую секунду нас окружает внезапная тишина; ухо не может уловить ничего, кроме шума ветра под крыльями. Пилот вывел планер на вираж и стал выискивать, волнуясь, как и я, годное для посадки место посреди слегка наклонного луга. Черт возьми, ну и ветер! Я с первого же взгляда нахожу луг треугольной формы, только совсем не «слегка наклонный» — он уходит вниз, как крутой скат, даже еще круче — как лыжный трамплин!
Сейчас мы оказались гораздо ближе к плато, чем во время разведывательного полета; кроме того, в нашем тогдашнем штопоре рельеф поверхности представился гораздо более плоским. Высадка на такой откос невозможна, и я неотвратимо это осознаю. Пилоту явно приходит в голову та же мысль, и он поворачивается ко мне. Сжав зубы, я вступаю в сражение с собственной совестью. Неужели и вправду я должен беспрекословно выполнять все приказы моего генерала? Следуя им в данном случае, мне придется изменить весь ход операции и попытаться достичь на планирующем полете дна долины. С другой стороны, если я не хочу отступать от своего собственного проекта, то буду вынужден рисковать и приземляться здесь во что бы то ни стало, то есть строго запрещенным способом — из пике. Я быстро решаюсь:
— Садимся из пике! И как можно ближе к отелю.
Без малейшего колебания пилот вводит планер в штопор, заносит левое крыло вверх и бросается в безумное пике. На какое-то мгновение у меня сжимает сердце: неужели планер выдержит подобную скорость? Но тут же отбрасываю страх: не время задаваться подобными вопросами. Свист ветра усиливается и перерастает в вой как раз в тот момент, когда перед глазами появляется земля. Я вижу, как лейтенант Мейер выбрасывает тормозной парашют — бешеный толчок, что-то трещит, ломаясь; инстинктивно я закрыл глаза — новый удар, еще сильнее — ну вот, мы коснулись земли, и машина, последний раз подскочив, неподвижно замирает на месте.
Первый из моих людей уже выскочил через выход, с которого сорвало дверь, и я скольжу вперед, хватаясь руками за скобу. Мы в каких-то пятнадцати метрах от гостиницы. Вокруг топорщатся острые выступы той самой скалы, которая столь неделикатно затормозила наш планер, на удивление уцелевший. Нам предстоит преодолеть всего-навсего двадцать метров до первой остановки.
У бугра, как раз на углу отеля, натыкаемся на первого карабинера, будто окаменевшего от неожиданности: без сомнения, он все еще тщится постичь, как это мы могли свалиться прямо с неба. Времени заниматься нашим итальянским пассажиром, который, слегка оглушенный, вывалился из машины, да так и остался лежать, у меня нет. Я бросаюсь к зданию: в голову приходит мысль: слава Богу, что еще раньше я строго запретил своим людям использовать оружие, что бы ни случилось, до тех пор, пока я сам не открою огонь. Так что потрясение врага будет полным. Рядом с собой я слышу прерывистое дыхание своих людей и знаю, что могу на них рассчитывать.
Как смерч, мы проносимся мимо все еще погруженного в ступор солдата, бросив только короткое «mani in alto!» («руки вверх!»), и врываемся в гостиницу. Дверь открыта настежь. Перескочив порог, я вижу радиостанцию и итальянского солдата, передающего какие-то сообщения. Зверским ударом ноги я отбрасываю его вместе со стулом и разбиваю прикладом автомата радиопередатчик. Мгновенно оглядевшись, мы обнаруживаем, что ни одна дверь отсюда не ведет внутрь отеля. Итак, бросаемся обратно, наружу. Бежим вдоль здания, огибаем угол и оказываемся перед террасой, высотой, быть может, метра в три. Сразу же один из моих унтер-офицеров превращает себя в короткую лестницу, я взбираюсь ему на плечи и перескакиваю на балюстраду. Остальные следуют за мной.
Взглядом обшариваю весь фасад. И в окне первого этажа вижу характерную массивную голову: дуче. Вот теперь я знаю, что операция должна удаться. Я кричу, чтобы он отошел от окна, и затем мы бросаемся к главному входу. Там навстречу — целая толпа карабинеров, как раз собиравшихся выйти. Выставив два автомата, мы разворачиваем их назад. Ударом приклада я расчищаю себе дорогу в тесно сбившейся куче итальянцев, в то время как мои люди продолжают рычать: «mani in alto!» Пока не прозвучало не единого выстрела.
Я проникаю в холл. На какое-то время остаюсь один; впрочем, меня не волнует, что творится за спиной, оглядываться нет времени. Справа от меня лестница, я взлетаю по ней, перепрыгивая через три ступеньки; оказавшись на первом этаже, бросаюсь вперед по коридору, открываю наугад одну из дверей — и удача! В комнате Бенито Муссолини и два итальянских офицера, которых я тут же отгоняю к стене. Тем временем ко мне присоединяется мой бравый лейтенант Швердт; мгновенно оценив ситуацию, он выводит офицеров, слишком ошеломленных, чтобы думать о сопротивлении. Как только они пересекают порог, он спокойно закрывает дверь.
Первая часть нашего рейда выполнена. По крайней мере, теперь дуче с нами. А со времени приземления миновало три, максимум четыре минуты. Снаружи, прямо в окне, возникают головы двоих моих унтер-офицеров. Проникнуть в холл им не удалось, и они, спеша мне на подмогу, взобрались по стене, цепляясь за громоотвод. Я ставлю их в коридоре, поручив перекрыть эту сторону.
Из окна видно, как мерным шагом к гостинице приближается группа из четырех человек под командой верного Радля и лейтенанта Менцеля. Последний следует за своими людьми по-пластунски. При приземлении он с такой силой ударился о землю, что сломал ногу.
— Все в порядке, — сообщаю им я. — Охраняйте нижний этаж.
Еще я могу наблюдать прибытие планеров №№ 5, 6 и 7 с парашютистами. Они приземлились вполне успешно, но посадка планера № 8 стала жутким зрелищем: он, по всей видимости, попал в воздушную воронку — его заносит на полном вираже и ударяет как булыжник о крутую осыпь, плющит и ломает.
Вдалеке раздается несколько одиночных выстрелов, произведенных, без сомнения, итальянскими постами, рассеянными по плато. Я выхожу в коридор и громко зову коменданта отеля. Он, в чине полковника, тут же появляется. Я объясняю ему, что всяческое сопротивление бесполезно, и предлагаю немедленно сдаться. Он просит короткую отсрочку на размышление, и я даю ему минуту. А вот и Радль, ему удалось пробраться через главный вход, но возникает впечатление, что итальянцы все еще препятствуют проходу, так как до сих пор я не получил подкрепления.
Снова появляется итальянский полковник. Он держит обеими руками хрустальный бокал, тут же наполняет его красным вином и подает мне с коротким поклоном.
— За победителя, — говорит он.
Флаг, вывешенный за окном, меняет свой цвет на белый. Я выкрикиваю еще несколько приказов своим людям, набившимся в гостиницу, и только затем у меня наконец появляется время повернуться к Муссолини, что, защищенный массивной фигурой лейтенанта Швердта, находится в углу. Я представляюсь:
— Дуче, фюрер послал меня, чтобы освободить вас.
Явно взволнованный, он заключает меня в объятия.
— Я знал, что мой друг Адольф Гитлер меня не покинет.
Формальности сдачи быстро урегулированы. Итальянские солдаты должны сложить оружие в столовой; что до офицеров, я разрешаю им оставить при себе револьверы. К тому же я знаю, что, кроме полковника, мы захватили еще и одного генерала.
Кроме собственно отеля, мои люди заняли площадку канатной дороги. Там даже линию не повредило. Подобный же рапорт приходит по телефону со станции на равнине. Однако короткая стычка внизу все же произошла. Но, поскольку определенное заранее время было соблюдено с точностью до минуты, внезапность сыграла свою главную роль. Итак, первая часть нашей миссии закончена.
