Давай, бросай к чертовой матери лодку, весла и остальное барахло. Иначе мы отсюда никогда не выберемся. Я ничего не ответил, потому что в этот момент, лежа на животе, лицом в грязи, основательно придавленный рюкзаком, собирал остатки сил, чтобы рывком поднять этот насосавшийся водой тюк. Хотя говорить мне было, в сущности, и нечего. Лодку бросать нельзя. Да, я понимаю, что это семнадцать килограммов веса и что даже разполовиненные весла цепляются за все и вся. Но я знаю, что где-то впереди река и «Ласточка» — наша последняя надежда.
Вдруг раздался крик, и Володя как подкошенный повалился, ломая сучья. Конечно, падения были нередки, но тут мне стало страшно. Он не пытался встать, не просил дать руку, а только корчился и стонал: «Нога...» Добравшись сквозь слой глины до ботинка Володи и кое-как сняв его, я увидел то, от чего мне стало не по себе. Щиколотка на глазах раздувалась, и скоро по толщине почти сравнялась с коленом.
Кто-то сейчас, наверное, подумает — тоже мне, страшно, не по себе! Обычное сильное растяжение. Да обычное сильное растяжение, а страшно то, что он не сможет идти... Новиков смотрел на меня, и на его лице блуждала неуместная нехорошая усмешка.
— Приплыли. И что теперь?
— Да ничего. Забинтую тебе ногу потуже, переночуем здесь, тем более что уже почти три, а завтра посмотрим, — ответил я, постаравшись вложить в голос максимум уверенности и оптимизма, которых на самом деле не было.
