Пришел долгожданный конец недели. Мы собирались в Долину статуй. Все утро Майкл, отец мормонского семейства, в котором я жила, повторял про какие-то «четыре угла», упирая на то, что сегодня я увижу сразу четыре штата. Но так и не объяснил, при чем здесь углы.
Мы — Майкл с семьей и я — выехали из Монтиселло, пересекли реку Сан-Хуан и задержались у города Мексикан-Хэт (Мексиканская Шляпа), чтобы посмотреть на скалу, название которой дало имя этому городу. Скала действительно была похожа на перевернутое сомбреро, лежащее на колонообразном основании.
По пути стали появляться вывески с непонятными нам надписями на языке навахо: буквы латинские, только с добавлением значков сбоку и сверху. Вдруг машина резко затормозила: в трех метрах от нас дорогу переходило стадо овец, конвоируемое дворнягой. Смуглая пожилая женщина шла позади овец, не спеша и будто не замечая машин. На ней была длинная в складку юбка, цветная блузка и несколько украшений из бирюзы, кожи и перьев.
Мы подъехали к небольшому поселку: несколько стандартных домиков, разбросанных на близком расстоянии друг от друга, и глиняные жилища-хоганы, похожие на перевернутые чаши, стояли на пустынной территории. О материальной обеспеченности хозяев можно было судить по количеству машин во дворе.
Машина свернула на каменистую дорогу, ведущую к крайним домам поселка. Поднялись тучи красной пыли, откуда-то выскочили собаки и с лаем побежали за машиной. Проехав два хогана, мы остановились у какого-то свежевыкрашенного фургона. Белые занавески на окнах были плотно задернуты, дверь закрыта, а на бельевой веревке висела сохнущая одежда. У соседнего дома плохо одетые индейские дети гоняли в пыли мяч, не обращая на нас внимания.
Майкл постучал в дверь фургона. Открылось окно, и на вежливый вопрос Майкла: «В какой из хоганов можно пройти иностранным гостям?» чья-то смуглая рука указала на дальнее строение. Окно захлопнулось до того, как мы успели поблагодарить за помощь.
Из этого хогана в тот момент выходили трое мужчин с длинными волосами, завязанными в хвосты, в широкополых шляпах и современной одежде. За ними появилась не очень молодая, полноватая женщина в очках, одетая в национальную цветную блузу и брюки.
— Здравствуйте, это наши гости из России... — начал Майкл.
Она, словно не понимая, смотрела на нас и испуганно улыбалась.
— Можно войти?
— Да, можно, конечно. Входите пожалуйста, — тихо сказала хозяйка, показывая рукой на дверь глиняного жилища.
Войдя, мы убедились, что сделано оно не из глины. Стены были сложены из бревен так, что у дома не было углов. Пол земляной, посередине — небольшая печка, похожая на нашу буржуйку, труба которой выходила на улицу через отверстие в крыше.
У стены напротив двери стояло какое-то деревянное сооружение.
— Это ткацкий станок. Настоящие наши ковры ткут вручную. Если моя мать придет сюда, она покажет, как навахо работают на станке, — говорила индеанка, выговаривая английские слова как бы по слогам.
Сразу как мы вошли, индеанка и Майкл с семьей направились влево, а я вправо — чтобы не толпиться.
— Стойте, — вежливо сказала индеанка. — В хогане нужно ходить вот так. — Она прошла от двери слева направо, по часовой стрелке. — Как солнце: с востока на запад, — добавила она и указала рукой на луч солнца, проникавший через отверстие в крыше.
Я спросила:
— А откуда вы знаете, где восток и где запад? И почему так странно уложены бревна? Словно переплетены...
Индеанка улыбнулась, простив, видимо, мое незнание, и ответила:
— Вход в хоган всегда направлен на восток. А бревна... Так мать носит и оберегает ребенка, — и сложив пальцы рук, индеанка покачала ими перед собой.
Дверь тихо отворилась, и вошла старая женщина. Это была мать хозяйки. Дочь тихо сказала ей что-то на языке навахо и показала на нас. Старушка достала невзрачный коврик и, сложив его пополам, постелила на землю и села перед станком.
Соблазн сфотографировать старую индеанку за станком был велик, и мы попросили ее об этом. Тихим голосом, не поворачивая головы, она ответила, что можно. Стараясь не делать резких движений, я щелкнула фотоаппаратом и присела на корточки рядом со станком, чтобы наблюдать за тем, как она своими быстрыми пальцами продевает между планками нить за нитью и укладывает их гребешком. На наших глазах появлялись первые сантиметры навахского ковра с геометрическими узорами, значение которых индейцы не раскрывают.
Все люди в хогане притихли, словно боясь спугнуть дикого зверя...
Вдруг старая индеанка, видимо, привыкнув к нашему присутствию, отложила работу, достала из коробки пучок сухой травы, моток коричневых шерстяных ниток и попросила Майкла отрезать нить нужной длины. Взяв отрезанную нить, индеанка подозвала меня. Я не без робости подошла; старушка внушала мне доверие и симпатию. Она усадила меня перед собой и распустила мне волосы. Затем начала аккуратно расчесывать их твердым пучком сухой травы.
— Это традиционная расческа навахо из специальной травы. Она мягко расчесывает волосы, не давая им сечься и выпадать, делая их здоровыми, — сказала дочь индеанки, и мне это напомнило родную рекламу шампуня. — Моя мать собирается сделать вам национальную прическу навахо. Это большая честь, если в доме навахо хозяева сами делают гостю нашу прическу.
В хогане стояла тишина, только старая индейская женщина тихо напевала что-то на языке навахо, медленно раскачиваясь и расчесывая меня. Меня овевал дух таинственной древности. И я чуть не уснула под убаюкивающие звуки навахской песни. Индеанка завязала мои волосы в хвост, затем сложила в несколько раз, насколько позволяла длина, и получившийся пучок перевязала посередине. Получилось нечто вроде вертикального банта. Когда индеанка закончила работу, она дотронулась до моих волос и, улыбаясь, что-то сказала.
— Она говорит, что сейчас редко кто из подростков отращивает волосы, — перевела дочь.
Мы поблагодарили за гостеприимство. Майкл незаметно положил несколько долларов в какую-то коробку. Добровольная плата за посещение хогана...
