Вечерело. Серо-синее небо и серо-синий, без теней, снег соединялись в одно сумеречное пространство. Темный ствол сосны, несколько осин и лапа ели наискосок в окне – как мертвая икебана. Тишина – до звона в ушах. Ни шороха, ни птичьего писка, ни снежного скрипа, и кажется вдруг, что время тоже остановилось. Осторожно гляжу на часы, не попали ли и они под эту магию, но маленькая стрелка, дергаясь, неустанно карабкается вверх и спускается вниз по циферблату. Неотвратимо убегают в прошлое отрубленные ею секунды, чистые, не заполненные никакими событиями, кроме моего дыхания и стука сердца.
После дымного города, суеты, поезда и трудной ночной дороги немного жутковато от тишины, и чудится, что должно что-то случиться. Словно резко затормозил после долгого суетливого бега.
Небольшая избушка недалеко от паркового кордона не очень приспособлена для зимнего житья. Железная, сделанная из бочки печурка раскаляется мгновенно и душит своим банным жаром. А через полчаса снова колотун. Проснувшись ночью от пронизывающего пуховый спальник холода, встаешь и набиваешь ее прожорливую пасть дровами. И так – несколько раз за ночь.
Здесь, в Паанаярви, – настоящая зима. Тайга, озера и реки укрыты и закованы в холодное, белое вещество. Вот, кажется, соскочишь с саней и пробежишься по ровному полю или среди праздничных елок, но – соскакиваешь и по пояс утопаешь в рыхлом снегу. Ходить, да и то ступая осторожно, можно лишь по барсовке. Так тут называют утоптанный гусеничный след от старого пограничного снегохода «Барс». А теперь и от любого снегохода.
О чем думалось в санях, когда бритвенный ветер со снежной пылью студил лицо? Думалось о просторе. 20 км простора от кордона до горы Нуорунен, и так хорошо, что можно ехать, а не идти. Вокруг такие разные географические поверхности – большие белые поля с торчащими отдельно верхушками маленьких елочек – это болота, абсолютно ровные – ламбины и озера. Я видел их на карте, где голубые пятнышки среди зелени, и спиральки высот, и кавычки болот. И вот я несусь по этому простору, и, наверное, из этого что-то следует и что-то я тут тоже должен понять.
Думал еще о людях, что живут свою жизнь в таких строгих местах и любят их как свою единственную родину. И взаимно влияют друг на друга. Что за характер формирует в них этот простор?
Еще думалось о тайном смысле долгой такой зимы, а снегоход несся уже сквозь сказочные лесные туннели, и каждую ветку здесь украшал буро-зеленый, волосяной клочок висячего мха, так похожий на медвежью шерсть. И тайга вдруг представилась мне большим косматым зверем, живущим рядом, но в другом, личном своем времени.
Вот мелькнем мы, как блеклый всполох, и укатим в свой теплый домик. Мы с тайгой в одном мире, но никогда не поймем друг друга, не услышим. Она ощутимо больше нас, она вмещает в себя и нашу дорогу, и лес, и озера с болотами, и саму гору Нуорунен она вмещает без усилий. Баба-яга, леший и водяной – языческие производные от сокровенного ее смысла, как и она, не имеют они возраста.
И вот, наконец, мы заскакиваем в пьяный, перекореженный лес, где тощие ветви елей, как усталые руки, опущены до земли от поломанных верхушек. Деревья покручены и перекошены и стоят редко, похожие больше на сборище заиндевелых призраков. Это начинаются склоны горы Нуорунен. А выше елки совсем мельчают, и карликовые березки, беспомощно растопырив веточки, стелятся по земле, как виноград. Нелегко, видно, тут оставаться в живых.
Теперь резко вверх, по крутому голому склону. Еще и еще вверх, когда кажется, что уже некуда, до самой последней небольшой площадки, которая и есть – вершина Нуорунен. Это самая высокая точка Карелии. Наст здесь – как каменная набережная, и лишь в затишке скальной гряды нанесло пушистого, глубокого снега. Здесь царит на просторе свободный ветер, разгулявшийся над огромным Пяозером, нагнавший в долины лохматые тучи и длинные языки тумана. Ветер выманивает их на склон и рвет в клочья над распахнутой во все стороны далью, словно совершая старинное жертвоприношение. Он и мне швыряет в глаза злую крупу, стараясь помешать глядеть на древние контуры финских сопок, на горизонты, растворяющиеся в гризайли сизого крыла. Сама здешняя красавица – гора Кивакка, с темной, бесснежной вершиной – смотрится отсюда рядовой сопкой.
