Цилиндровками называют тут две избушки, стоящие недалеко от единственного моста через реку Олангу. Они сложены из ровных, аккуратно обточенных бревен. Выглядят нарядно и весело, но плохо держат тепло из-за того, что бревна без коры. Внутри узкие нары вдоль боковых стен, стол у маленького окошка и печка в углу. Она прожорлива и глуповата. Чтобы сохранить тепло, ее обложили кирпичами. Но это не очень помогает.
Избушка предназначена для трех человек, а уж для одного она просто идеальна. На свободные нары можно уложить рюкзак, аппаратуру и одежду. Но потолок низковат, словно все в мире ростом метр шестьдесят. Прямо за избушкой неустанно журчит мальчик-ручей, вода в котором немного отдает клюквой и хвоей. А вокруг – столетние сосны и островерхие ели. У двери воткнуты в сугроб мои лыжи. Когда совсем темно, я сажусь за стол, зажигаю свечу в стеклянной банке и представляю себя Меншиковым в Березове. А когда пишу в блокнот, то будто бы я немного полярник. Хорошо думается и пишется в ночной тиши под старческое ворчание чайника.
Вокруг домика шустрят кукши – крупные оранжево-коричневый птицы, смелые и ловкие. Стоит на секунду отвернуться – и что-нибудь обязательно утащат. Они меня совсем не боятся. Интересно, за кого они меня принимают? Утром они напрочь расклевали сыр, а из кексов повыдергивали весь изюм. Пакет с сухим супом оказался высоко на сосне. Ящик с продуктами теперь придется прикрывать тяжелыми дровами, а хлебом я с ними, так и быть, поделюсь как с соседями.
В зимней тайге не все оказалось так мило, как представлялось в городе. Холодно оказалось. Мерзнут руки и ноги, а по спине течет пот. Сзади, в затылок больно стучит привязанный к рюкзаку острый железный шнек. Делаешь десяток шагов, и уже устал и взмок. Остановился и сразу замерз. Оказывается, что я не люблю зиму только за холод. Просто – мерзну, и моему телу это очень не нравится. Глядишь из окошка – какая красота, а выйдешь – и через пять минут уже хочется домой.
А уж поймать рыбу зимой – так это невероятная удача. Перед глазами ровная поверхность озера, и бродишь по ней взад и вперед, прикидывая, где она может быть, эта рыба. Стараешься думать и чувствовать, как она. Потеешь – обреченно сверля очередную дырку, и ясно понимаешь бесполезность усилий. Чем больше дырок просверлишь, тем больше шансов – говорят лесники. Где она там, эта глупая рыба, под метровым льдом в таинственных стылых глубинах? Неизвестно. Ломаешь намерзающий в лунке лед и вычерпываешь осколки рукой, ощущая себя при этом немного героем. Ведь это – так по-мужски: и снежная тайга, и мороз, и метровый лед. Вот какие мы не простые, покорители и романтики с обветренным лицом. У нас шведские ножи, финские сапоги и японские лески, а курим мы только американские сигареты. Ну как нами не залюбоваться.
А люди живут здесь всегда, от рождения до смерти. Они спокойно ходят по тайге, ловят рыбу с тающего, в трещинах льда, не считая это подвигом, а даже скучая. Обидно. И рядом с провинциальным, наивным их сердцем словно бьется второе – кремневое. Здесь их обычная жизнь с девятью месяцами зимы и летом, что начинается и кончается в июле. Мы приезжаем и уезжаем, мелькая. Ненадолго возникаем на краю их жизни забывающимися тенями. И что стоит наше «геройство» против их будничной жизни? За десять дней отпуска пытаемся превратиться мы тут в мужчин, ударившись оземь, как сказочные волки. И уезжаем совсем другими, не такими, как приехали. Будто распрямляемся. И вспоминаем потом, и тоскуем, и стремимся сюда вновь.
