Швартовка туристских теплоходиков на Шпрее была сезонной работой. Зимой Новопашенный мастерил шкатулки и шкафчики «под Китай», искусно врезая в их створки перламутровых — из обломков пуговиц — драконов, павлинов... Благо насмотрелся в свое время и в Порт-Артуре, и в Инкоу. Это тоже приносило кое-какой доход, на который надо было кормить и одевать двух подросших дочерей и все еще молодую, несмотря на житейские невзгоды, жену — верную Верочку... Ему было проще, чем им, опыт полярных зимовок помогал довольствоваться малым. Но он никогда не предполагал, что его семейный кораблик застрянет в столь тяжких льдах житейского моря. Без пяти минут адмирал — октябрь 17-го помешал получить этот более чем заслуженный чин — он собирал пустые бутылки и подсчитывал марки — хватит ли Вере на кочан капусты или на капустные шницели в лавочке полуфабрикатов?
Впрочем, в ту берлинскую осень он уже мог позволить себе посидеть в бирштубе — пивном подвальчике у Потсдамского моста. Там, после встречи с таксистом Мирбахом и разыскал его «лейпцигский издатель». Рунд заказал две кружки пива и два стаканчика можжевеловой водки. На сей раз его поиск пресекся на чисто русской фамилии — Жохов. Лейтенант Жохов...
— Жохов? — Старик развеял рукой зависшее над столиком облако табачного дыма.— Был такой... Помню...
И, к удивлению собеседника, вдруг стал читать нараспев:
Под глыбой льда холодного Таймыра,
Где лаем сумрачный песец
Один лишь говорит о тусклой жизни мира,
Найдет покой измученный певец.
Могила глубока, как бездна Тускароры, Как милой женщины любимые глаза...
— Дальше забыл. Давно было... Жохов... Алексей Николаевич. Поэт наш... Он шел на «Таймыре» вахтенным начальником. Это в первую экспедицию. Потом — это уже в четырнадцатом, во второй наш поход, — пошел он старшим офицером «Таймыра» и одновременно помощником начальника экспедиции Вилькицкого. Ко мне-то на «Вайгач» его в августе перевели, и не по доброй воле. Хуже некуда, когда друзья-ровесники один под начало другого попадают. Они с Вилькицким в Петербурге на одних балах кружились. Но одно дело в столичных салонах мушкетерствовать, другое — полярную ночь зимовать нос к носу... Тут приятельство порой, как торосы, ломает... У Бориса-то служба хорошо шла, вверх и гладко. Папа — генерал, начальник всей гидрографии. Но, надо сказать, Андрей Ипполитыч сыну не потакал. И экспедицию Борис возглавил лишь после двух чрезвычайных обстоятельств: смерти отца и тяжелой болезни начальника экспедиции генерал-майора корпуса военных гидрографов Сергеева. Тяжелый был человек Сергеев. Он в наше тайвайское сообщество не вписался...
Как вы сказали? Тайваньское? — переспросил Рунд.
— Тай-Вай-ское, — по складам повторил Новопашенный. — По первым слогам «Таймыра» и «Вайгача»... Борис еще хотел так открытую землю назвать: Тайвай. Но окрестили ее Землей Императора Николая Второго в честь трехсотлетия Дома Романовых. Большевики переиначали, конечно. Сейчас она на совдеповских картах как Северная Земля записана. Северная, и все тут... Мало ли у нас северных земель? За Полярным кругом хоть каждый остров Северным зови... Вы уж простите брюзгу старого... Опять с курса сбился.
Так вот, не пришелся нам ко двору генерал Сергеев. Кают-компания у нас была молодежная. Я в свои тридцать два и то стариком считался. А Вилькицкий с Жоховым — те и вовсе «козероги»: на четыре года младше меня были.
Я у Жохова, в их младшей кадетской роте, фельдфебелем был. Он на меня эпиграмму написал:
Фельдфебель наш рожден был хватом:
Кадет хватать.
Но это — фатум.
Ни сном, ни духом, конечно, не ведал он, что мне придется ему глаза закрывать. Н-да... Морской круг, он очень тесен. Семья. Безо всяких аллегорий... А уж такой поход, как наш сибирский, на одной военной дисциплине не сломаешь. Тут нужно было особое товарищество, основанное не на субординации, а на братстве людей, знающих, для чего они здесь, зачем пришли сюда, в ледяную погибель.
Общность судьбы, цели и риска, это, я вам скажу, такой сплав — на всю жизнь людей вяжет...
Ну и вот, Борис Андреевич Вилькицкий, Бобочка, как мы его называли, в свои двадцать восемь лет уже капитан второго ранга и начальник такой серьезной экспедиции, как наша. Жохов — всего лишь старлей и помощник.
Бобочка-то Бобочкой, но офицер лихой был, храбрый. Хотя и не очень везучий. В Порт-Артуре вызвался подводной лодкой командовать. Одно слово, что лодка. Гроб подводный, из подручного железа склепанный, а он на нем собирался на внешний рейд выходить, мины ставить. Слава Богу, что до этого не дошло... В атаки штыковые на японца ходил. Грудь навылет прострелили. А потом Морскую академию кончил. Вот он в чине приятеля и обошел...
Рунд поймал себя на том, что слушает старика с живым интересом, хотя почти все, что он рассказывал, было очень далеко от сути порученного ему дела. Но он знал и серебряное правило разведчика: дай человеку выговориться, и тот сам скажет то, что тебе нужно...
Кельнер уже дважды менял кружки с пивом.
— Однако и Жохов был не лыком шит. Правнук нашей российской знаменитости — адмирала Невельского, племянник адмирала Жохова. Ну и характер тоже не сахар, даром что поэт... Он ведь на Сибирскую флотилию с Балтики под фанфары загремел. Что уж у него там в Либаве произошло, точно не скажу. Слышал, что повздорил на линкоре — он на «Андрее Первозванном» служил, — со старшим офицером. Вроде бы тот унтера несправедливо «цукнул», ну и наш флотский Лермонтов вызвался... Кончилось тем, что обоих с линкора и списали. Ну и махнул Алексей Николаевич к нам, искать забвения коль уж не в долинах Дагестана, так в ледяных полях Арктики, на «Таймыре». Ну и гонор, конечно: после линкора — да на транспорт... Тут у него все в одну точку сошлось — и служебный курбет, и любовный афронт... Выбрал он в невесты кузину, а отец ее, адмирал, воспротивился. Так вот и отправился на край света с разбитым сердцем. Врачевал его стихами да холодом.
В поход тринадцатого года Фортуна нам всем улыбнулась. Открытия, как из лукошка, посыпались.
— Вот вы, географический издатель, можете себе представить, что всего каких-то двадцать пять лет назад карта на север от Таймыра, — Новопашенный пальцем изобразил на мокром столике абрис полуострова, — являла собой чистый лист бумаги? Да-да, вот именно с такой картой девятьсот двенадцатого года мы и уходили в тот рейс. Белая бумага. А ведь там простиралась земля размером с Голландию! И никто не знал об этом... Когда мы ее открыли, Вилькицкий написал приказ слогом Жохова. Поэма, а не приказ...
И Новопашенный стал читать его, как читают белые стихи:
В поисках Великого Северного пути
Из Тихого океана в Атлантический
Нам удалось достигнуть мест,
Где еще не бывал человек.
Мы открыли земли,
О которых еще никто и не думал.
Что вода на север от мыса Челюскин
Не широкий океан,
Как думали раньше,
А узкий пролив...
— Браво! — зааплодировал Рунд, поощряя старика с повлажневшими глазами.
— Тот пролив, как вы уже и сами изволили догадаться, носит имя Бориса Вилькицкого. Красные географы подчистили с карты слово «Борис», а у острова генерала Вилькицкого, отца Бориса, слово «генерал». И получилось так, будто и пролив, и остров названы в честь некоего абстрактного Вилькицкого. Ни отца, ни сына. Они эти фокусы умели делать. Остров Цесаревича Алексея в Малый Таймыр перенарекли. Остров Колчака — в Расторгуева. Ну, тут понятно, адмирал им как кость в горле... Я, кстати, у Александра Васильевича «Вайгач» принимал. Он первым его командиром был. Вот так-то, господин хороший! Ну, мой остров, остров Новопашенного, тоже в двадцать шестом году переименовали. Не ложится на совдеповскую карту имя белого эмигранта. Вольно им было в теплых кабинетах карту перекраивать... Не подумайте, что в обиде на них за «свой» остров. Его как раз толково переименовали — в остров Жохова. Как-никак, а Алексей Николаевич два острова лично открыл...
Рукою очевидца: «В ночь на 20 августа (1913 года — Н.Ч.), — помечал в путевых записях врач «Таймыра» Л.М.Старокадомский, — вахтенным начальником на «Таймыре» был лейтенант А.Н.Жохов. В пятом часу утра он заметил впереди и несколько левее курса небольшой высокий и обрывистый остров и немедленно сообщил об этом начальнику экспедиции.
Не прошло и трех минут, как весь экипаж был на ногах. Из кают и кубрика, одеваясь на ходу, выскакивали на палубу офицеры и матросы, чтобы собственными глазами убедиться в существовании обнаруженного Жоховым острова».
— Так из-за чего они поссорились, Жохов с Вилькицким? — не выдержал наконец Рунд.
— Трудно сказать, в чем коренилась истинная причина их раздора. В любой экспедиции, особенно в затянувшейся, конфликты не редкость. Ведь и от Седова ушел штурман Альбанов, и у Русанова был раскол... Два медведя в одной берлоге не живут. А тут две такие натуры.
Повод нашелся. Где-то в конце июля четырнадцатого года мы покидали рейд Анадыря. Я вывел «Вайгач» в бухту, а «Таймыр» все еще возился с якорями. Вахтенный начальник неправильно стал на фертоинг, якорные канаты за ночь перекрутило так, что хоть топором руби. И обрубили бы — каждый день был дорог, вся навигация с гулькин нос, — да запасных якорей не было. Сутки провозились, пока расцепились. Потерять ходовые сутки не за понюшку табаку! Я Вилькицкого понимаю. Всем обидно было: и мне, и последнему кочегару. На прорыв в Европу идем, а тут сутки елозим, можно сказать, на старте, во льды еще не войдя... Жохов, как старший офицер, недосмотрел, конечно, хоть и не его прямая вина была. Ну, Борис Андреевич в сердцах с должности его снял и ко мне на «Вайгач» турнул в вахтенные начальники. А у меня забрал к себе старшего — Николая Транзе, закадычного жоховского дружка-однокашника. Для гордой души поэта это был удар. Не приведи Господь зимовать во льдах с поникшим духом...
Да, впрочем, мы и не собирались зимовать. Приказ был срочно пробиваться в Архангельск и всю науку ввиду военного времени отложить до лучших дней. Нам везло и с погодой, и со льдами. Можно сказать, на фукса проскочили Чукотское море, Восточно-Сибирское и море Лаптевых. Оставалось Карское миновать, а там и до Архангельска рукой подать.
Господи, как мы рвались домой, на запад! Четыре года в сибирских морях... И вдруг, как драгоценный приз, — обнять любимых, встретить Рождество в семейном кругу... Каждое утро поднимаешься с мыслью: «Льды! Где они? Не перекроют ли путь?» Каждый вечер с молитвой: «Господи, не засти нам путь льдами!». Каждую вахту первый вопрос сигнальщику: «Как льды?» Считали дни, мили, тонны паршивого угля, из-за которого наши машины теряли свои лошадиные силы...
Кончалось лето, а мы уже оставили за кормой добрых две трети пути. Почти никто не сомневался: прорвемся. Осталось только Карское... И вот тут-то и влипли. Пролив Вилькицкого нас и не пустил. Даром, что имя ему свое Борис Андреевич дал. Пролив от мыса Челюскина до Земли Императора был намертво забит сплоченными ледяными полями. Отчаяние, ярость, уныние — все было... Вилькицкий ринулся на таран. Впервые за всю экспедицию мы крушили льды своими форштевнями, скулами, бортами. Впервые мы шли, как ледоколы. Грохот льда и скрежет железа наполняли «Вайгач» от трюмов до мостика. Корпус трясло, как на булыжной мостовой. Но заклепки держали.
Мы почти пробились сквозь пролив, но на самом выходе «Таймыр» попал в такие тиски, что затрещал корпус, ледяная глыба вперилась под ватерлинией, как нож под ребра. В левом борту образовалась вмятина, которая в любую минуту была готова превратиться в пробоину. Пострадал и мой «Вайгач»: срубили лопасть винта, помяли другую, оборвался штуртрос. Ледокол трясло, как в лихорадке. Мне доложили, что в трюмах появилась течь. Нечего было и думать о прорыве на запад. К середине сентября нас окончательно затерло льдами, и мы зазимовали. Ближайшим берегом было западное побережье Таймыра. Около сотни миль до него. Плохо еще и то, что «Таймыр» вмерз от нас аж за шестнадцать миль и общались мы только искровым способом — по радиотелеграфу.
Настроение — хоть на рею вешайся. Но что делать? Зазимовали. И на зимовку особый настрой души нужен. Мы уже видели себя дома, а тут еще год из жизни вычеркивать! Год... Тогда мы не знали, проживем ли неделю. Льды сдвигались, металл стонал, того и гляди придется высаживаться на лед.
Нас ожидало то, что случилось недавно с большевистским пароходом «Челюскин». Но у них было «дальнобойное» радио. И самолеты. Они могли стоять лагерем и ждать помощи. Мы же, в случае гибели судов, должны были пуститься в тысячеверстный путь на запад. Не многие бы дошли... Нас ждали в конце сентября. Но мы ничего не могли сообщить о себе на Большую землю. И родным предстояло гадать, живы мы или разделили судьбу русановской «Анны» с брусиловским «Геркулесом». Для всего мира мы пропадали без вести на год. И сознавать это было мучительно. И отчаяние, и черная меланхолия вползали в слабые души при одной только мысли, что крик наш о помощи не долетит отсюда до человеческого уха.
И вдруг...
И вдруг радиотелеграфист докладывает мне: «Ваше высокоблагородие, слышу работу передатчика». — Да это «Таймыр» вызывает.
— Никак нет. Чужие позывные.
— Тут, кроме нас, на тысячу верст не то что передатчика, души живой нет. Иди слушай. — И сам к нему в рубку.
Разобрали морзянку. «Эклипс». Поисковое судно. Капитан — Отто Свердруп, тот самый, что на нансеновском «Фраме» капитанил. Цель плавания — розыск пропавших без вести «Святой Анны» и «Геркулеса». Искали Русанова с Брусиловым, а нашли нас.
Вилькицкий запросил: «Где вы? Укажите свое место». Бросились к карте — «Эклипс» от нас в четырехстах пятидесяти километрах. Объяснили свое печальное положение. Свердруп ответил: «Иду на помощь».
С души будто глыба льда свалилась. Самое главное — судовое радио «Эклипса», хоть и маломощное, но держало связь с Югорским Шаром. И оттуда по цепочке сообщили в Питер, что с нами и где мы. И все знают: живы. Покамест живы...
Ждем Свердрупа, как мессию.
А Свердруп тоже встал в двухстах восьмидесяти километрах от нас. Так втроем и зазимовали. И, что самое препоганое, «Эклипс» потерял связь с Центром. Далеко ушел. Меж собой переговариваемся, а что толку? Но у них там, на «Эклипсе», радист-чудодей сыскался, король эфира Петров Дмитрий Иванович. На страшном суде слово о нем замолвлю. Да и не я один...
Визитная карточка. Дмитрий Иванович Петров. 1886 года рождения. Из крестьян Тамбовской губернии. Матросом учился в Кронштадтском учебном минном отряде на радиотелеграфиста. После службы окончил курсы Главного управления почт и телеграфов. Получил назначение на Север и в 1910 году прибыл на строившуюся радиостанцию в Югорском Шаре.
Отто Свердруп выбрал на свой спасатель именно его. Лучшего радиотелеграфиста в русской Арктике не было. Вот он-то и связывал нас с Большой землей, пока мы не выбрались...
— У него были жена, дети?
— Наверняка нет. Как и все истинные полярники, он был убежденным холостяком.
Рунд посмотрел на часы: беседа затянулась.
— Вам приходилось бывать на Новой Земле? — спросил он.
— Случалось... — вздохнул Новопашенный.
— Непросто... Зимой — на санях из Амдермы. Летом
— пароходом из Архангельска... Уж не собираетесь ли вы туда на экскурсию? — засмеялся старик.
— Туда бы я предпочел отправиться только вместе с вами, — серьезно ответил Рунд.
— Нет уж, увольте. Я свое и отзимовал, и отплавал.
Пора на мертвые якоря становиться, ниже земной ватер линии...
Бывший каперанг долго протирал стекла пенсне. Так трут линзы морских биноклей — кусочком замши...
