«Там одни лишь беглые зэки да бешеные собаки!» — обрадовала нас соседка по вагону. Под этим коротким «там» подразумевался умирающий поселок Хальмер-Ю — начало нашего пешего маршрута. Хальмер-Ю! Красиво... А в переводе с ненецкого значит «Могила у реки».
Первое впечатление после высадки на бетонную плиту, брошенную в грязь у одноколейки: холодно! Нет, не холодно, а очень холодно. Злые порывы ветра, казалось, насквозь продували обветшалые дома поселка. Редкие люди, словно призраки, появлялись из-за одной двери, чтобы сразу же исчезнуть за другой. Поезд встречали машина «скорой помощи» да одноухая дворняжка.
Кто-то тихо промолвил: «Да-а, хальмер-ю, однако...» Переглянувшись, мы вдруг рассмеялись. Сразу стало легче на душе. И мы двинулись на восток, к горам.
Отойдя подальше от поселка, разбили лагерь. Нарубили березовых веток для подстилки под палатку. Пенополиуритановые коврики хороши, но даже через них чувствуется дыхание вечной мерзлоты. Потом соорудили очаг, натаскали сушняка, приготовили ужин. И вот уже ставишь миску с дымящейся кашей себе на колени, чтобы зря не терять тепло, и жадно глотаешь горячую еду...
Утром вошли в полосу болот. Двигались по пояс в ледяной болотной жиже, продирались сквозь заросли кустарника. Их стальной прочности ветви поднимались выше головы, торчали словно пики. Но приходилось идти напролом. На первом же привале с грустью рассматривали ободранные в кровь голени. Хорошо, что боли почти не чувствуешь — постоянное пребывание в семиградусной воде лучше любой анестезии.
После трех часов хода уже не было сил поднять голову, посмотреть по сторонам. А между тем приходилось часто останавливаться: либо я с фоторужьем начинал охоту за каким-нибудь куликом, либо Дима Дмитриев — руководитель экспедиции — доставал миноискатель, переоборудованный для поиска метеоритов, и прочесывал все подозрительные впадины и ямы.
В тот день мы встали на ночевку, пройдя всего восемь километров. До гор оставалось около пятидесяти...
Однако на следующее утро с удивлением заметили: мы все еще могли двигаться. А раз так, то нечего унывать!
К вечеру наш отряд вышел на каменистый берег Кары. В самом узком месте — от берега до берега — было метров сто. Еще в Москве, собирая сведения об этой реке, мы иногда натыкались на упоминания о каких-то бродах. Но сейчас, глядя на серые воды Кары, проносившиеся с ошеломляющей скоростью, крепко усомнились в правдивости литературных источников.
Нам повезло. Неподалеку от нас, выше по течению, переправлялось стадо оленей. Оленеводы, перевозившие свой нехитрый скарб на надувной лодке, помогли нам, переправив по одному на тот берег.
Лагерь разбили на берегу Кары. Рядом вырос огромный чум оленеводов, покрытый брезентом. Олени разбрелись по тундре, спасаясь от гнуса.
Ненцы заглянули к нам на огонек. По кругу пошел котелок с чаем и драгоценные карамельки. Поначалу разговор не клеился. Николай и Петр явно не отличались словоохотливостью. Но, слово за слово, и они рассказали, что сами из воркутинского совхоза. Весь год водят своих пантачей по тундрам, лишь весной заезжая в кроали, чтобы срезать панты и подкупить соль да махорку. Раньше дело было прибыльное, но теперь совхозы разоряются, потомственные пантачи идут под нож. Жизнь стала невеселой, однако народ не унывает...
— Сейчас в тундрах хорошо, комарья нет, — говорит Николай, привычно отмахиваясь от тучи звенящих кровопийц.
— А вы часто здесь проходите?
— Да-а, часто, раз в год... — Его взгляд скользит со значка «Вокруг света» на мои мокрые ноги в турботинках. — А чой-то вы сапоги не носите? Если б не мы, брод здесь в пяти километрах ниже. Тама как раз по пояс будеть.
«А что толку от тяжеленных сапог, если брод по пояс?» — подумал я, но ничего не сказал. А назавтра, когда мы форсировали приток Кары — он был помельче, — вспомнил слова Николая уже без иронии.
Стоя на краю огромной долины, зажатой между мощными горными цепями, тянущимися на восток от Очанырда и горы Борзова, мы ликовали: все-таки дошли до гор!
