Как долго ни искал я подходящего слова для описания плавания по Нилу, найти слово лучшее, чем «праздник» — не мог. Хотя бы потому, что знакомство с Историей мы начинаем с этой реки, оттого и знаем, что вся подаренная Нилом страна вытянулась вдоль него по берегу. Но берег иногда оказывался безлюдным, появлялись отдельные дома. Порой дома тянулись одной сплошной серого цвета деревней и сменялись совершенно сказочными городками. Рядом с минаретами высились башни с коптским крестом. Стоял в лодке человек и бил по воде дубинкой. Потом огромным сачком вытаскивал здоровенную рыбину. Неужто здесь столько рыбы?
Пока пароход стоит, к борту лучше не притрагиваться: обжигает. После пяти вечера на палубе быстро идущего судна стало холодновато, ветер нильских просторов пронизывал и напоминал, что февраль он и в Африке февраль, даже в десяти градусах от тропика Рака. Но стоило «Аиде» застопорить ход, и вновь стало тепло. Мы шли к северу и прибыли в город Идфу.
Ночью пароходы по Нилу не ходят: мели. Они швартуются впритык бок к боку у пристани. Открывают дверцы в бортах и к набережной надо идти через два-три корабля. (Кстати, утром я не мог понять: отчего в восемь утра полумрак, как в Москве зимой? Оказалось, что ночью к нам притерся следующий пароход, а за ним — еще один — «Аида-VII»). Получается очень обширная и вместительная гостиница у пристани.
Через три парохода (в гостиной одного из них сидели вокруг большого кальяна и курили нильские капитаны; рядом на низеньких столиках — у каждого свой — стояли кофейники и крошечные чашечки) мы прошли на набережную. Это была самая европейская часть города, в чем мы скоро убедились. Набережная была пыльновата. Повсюду сидели в уличных кафе люди, пили чай и курили кальяны: каждый доставал свой мундштук и вставлял его в гибкую трубку, идущую от основного кувшина. Мерцали экраны телевизоров. Пахло резко, как-то по-восточному и по-южному: смесь запахов от реки, от выплеснутой на тротуар воды, от какого-то растения с мясистыми листьями. Пахло кофе и пряностями. Пахло пылью.
Еще больше народу, шаркая, шло вдоль набережной. Европейских костюмов не видно. Шли какие-то величавые старцы в долгополых одеждах, в плащах-накидках, некоторые с посохами. Лица — хотя и не совсем негритянские, но уже почти черные. Как-то очень чувствовалось, что мы не только на мусульманском Востоке, но и в Африке. Прежде всего — в Африке.
Поплутав в кривых почти немощеных переулках, освещенных лишь лампами в проемах домов, мы вышли на небольшую площадь. И здесь — но не на воздухе, а в голых серых помещениях — курили и пили чай люди. Молча. В одной комнате — двери распахнуты — на чем-то вроде широкой деревянной кровати сидели, поджав ноги, два человека. Они безмолвно смотрели друг на друга. Что они делали? Редкие прохожие удивленно на нас оборачивались.
За следующим поворотом мы угодили в африканскую темень, за которой чернело нечто еще более черное. За углом вдруг блеснул свет: очевидно, качнуло ветром лампочку на столбе. Мы пошли на свет и очутились у мощного входа с еле различимыми барельефами на колоннах. То был храм египетского бога Гора.
