В монастыре св. Антония я побывал впервые почти десять лет назад. Тогда мы тряслись последние пятнадцать километров дороги, от поворота с шоссе За-афарана — Бени-Суэйф, по пыльному проселку, а сейчас прямо до стен монастыря проложен асфальт. Как и в монастыре св. Макария, обширную прилегающую к обители территорию обнесли забором. На площадке возле входа построили гостевые корпуса и торговый' центр. Расширена и территория самого монастыря. Внутри возводятся новые кельи.
Тогда монахов было 37, а сейчас уже 62. Между прочим, нынешние кельи — это отдельные квартиры со всеми удобствами, ничуть не хуже городских.
Я спросил Диоскороса, откуда берутся деньги на столь масштабные работы.
— Неплохой доход приносит сельскохозяйственная ферма площадью 200 федданов (один феддан равен 0,42 га.), — ответил он. — Расположена ферма возле Бени-Суэйфа, на родине Антония. Плюс сувенирный киоск и пожертвования.
Среди египетских коптов значительное число людей образованных и состоятельных. К примеру, бывший генеральный секретарь ООН Бутрос Гали — копт. Самая богатая семья в стране — Сувейри, копты из Верхнего Египта. Их капитал превышает три миллиарда долларов. Так что пожертвования на монастыри — это не только мятые фунты и пиастры, что суют в специальные ящики простые верующие. Нередко они исчисляются миллионами.
В самом монастыре есть подсобное хозяйство — верхний и нижний сады. Посадили их еще во времена Антония. Землю привозили корзинами на верблюдах из долины Нила. Монахом может стать любой копт, завершивший образование и службу в армии. Для новичков установлен испытательный срок продолжительностью в четыре месяца. Вместо черных монашеских одежд они носят коричневые рубахи-галабеи. Не все приживаются в монастырях.
Но те, кто остаются, чаше всего порывают с прежней жизнью навсегда. Впрочем, любой монах может покинуть обитель в любое время, хотя вообще-то этот поступок единоверцы и не одобрят.
Когда мы зашли босиком в главную и старейшую церковь монастыря св. Антония, Диоскорос включил неяркий свет. С закопченых стен смотрели на нас лики святых.
— В XV веке служители монастыря восстали, перебили монахов и устроили в церкви кухню, — пояснил епископ. — Недавно мы начали расчистку фресок. Помогают эксперты из Италии.
Диоскорос показал нам первые расчищенные участки. Фрески сияли яркими красками. Скоро так будут выглядеть все настенные росписи, выполненные в середине XIII века.
Пока же под слоем копоти лица на фресках с трудом различимы. Написаны они в традиционной коптской манере — плоские, несколько схематичные, с пренебрежением к деталям, а подчас и с нарушением пропорций. Такое впечатление, будто рассматриваешь рисунки ребенка. Но такова многовековая традиция, сложившаяся не без влияния искусства времен фараонов.
Вообще-то фрески в коптских церквях — явление довольно редкое. Чаще всего их беленые стены украшены иконами, а то, как в соборе св. Марка, и вовсе голые. В монастыре св. Антония икон мало — всего около ста. Выполнены они в том же стиле, что и фрески. Самые редкие и старые иконы, а некоторым из них больше тысячи лет, хранятся в библиотеке. Там, по словам Диоскороса, собрана прекрасная коллекция старинных манускриптов и книг. Но чтобы попасть в библиотеку, нужно разрешение самого папы Шенуды, о чем мы не знали.
И здесь на стенах церкви, как и в пещере Антония, — автографы паломников. Приглядевшись, обнаружил две надписи по-русски, с дореволюционной орфографией: «Архимандритъ Порфирiй» и «П. Соловьевъ». Наши соотечественники, стало быть, добирались и до этого удаленного монастыря.
Церковь построена в VII веке на месте часовни, где был похоронен Антоний. Прах его покоится справа от алтаря. В засыпанной песком нише горели зажженные кем-то свечи. Алтарь тройной. Средняя его часть посвящена св. Антонию, левая — св. Марку, а правая — св. Афанасию, 20-му патриарху Александрийскому, сподвижнику и биографу Антония.
Епископ погасил свет, мы вышли на улицу и обулись. Прямо на нас смотрела мощная башня-форт. Нижний ее этаж наглухо замурован. На уровне высокого второго этажа из соседнего здания в башню перекинут легкий деревянный мостик. Подобные сооружения — неотъемлемая часть каждого старинного коптского монастыря. Поначалу стенами их не обносили. Когда появлялась опасность, монахи прятались в башню, а мостик поднимали с помощью лебедки.
На первом этаже башни обычно размещаются кельи и склады, в некоторых — колодцы, а в других, как здесь — каменные цистерны, куда вода поступает по потайным трубам из источника. В таких башнях можно было выдержать многодневную осаду. На втором этаже расположены часовни. В некоторых башнях есть и третий этаж, тоже занятый часовнями. Если судить по размеру этой башни, построенной в 537 году, во время правления императора Юстиниана, население монастыря было тогда невелико.
Диоскорос подвел нас к невысокому зданию в дальней части монастыря:
— Там у нас хозяйственные постройки, — пояснил он, — есть интересные вещи. Да, такое мало где увидишь! Хотя за свою долгую историю монастырь не раз разоряли, жизнь в нем вскоре возрождалась, так что обитель — хранилище не только старинной церковной утвари, но и древних предметов быта.
Две мельницы, установленные под легким навесом, сделаны еще в IX веке из пальмового и оливкового дерева. Каждая приводилась в движение осликом. А вот старинный масляный пресс из оливкового дерева — он исправно выполнял свои функции еще на памяти Диоскороса. Я открыл деревянную пробку стоявшего рядом большого глиняного кувшина. Из него еще пахло оливковым маслом.
От старого хозблока двинулись дальше, к подножию горы. Там расположен главный из двух источников, коим монастырь обязан своим рождением. Из узкого туннеля в скале с журчанием бежит вода.
— Сто кубометров в сутки, — пояснил Диоскорос. — Половина идет на хозяйственные нужды, половина — на полив сада.
— А второй источник? — спросил я.
— Он совсем невелик, — ответил епископ.
Мы по очереди приникли губами к бочажку прохладной, кристально чистой воды — как делал когда-то сам Антоний, как уже почти семнадцать веков подряд делают его последователи и почитатели.
Территория монастыря понижается от задней стены под горой к передней. Так что идти под горку от источника к входу в обитель было куда легче, чем подниматься к нему. Миновали изгородь верхнего сада. Пыльная буря не утихла, но мощные монастырские стены сдерживали наиболее сильные порывы ветра. От башни Диоскорос взял влево.
Мы поднялись по лестнице и вскоре очутились в павильоне в центре стены, рядом с дверью. Передняя часть павильона оказалась выдвинутой наружу, а в ней — закрытое деревянным щитом просторное отверстие с блоком и перекинутой через него веревкой, конец которой был привязан к большому вороту.
— Дверь в монастырь прорубили сравнительно недавно, — объяснил Диоскорос. — А до этого пользовались таким вот «лифтом». К веревке привязывали корзину, в ней поднимали и опускали и людей, и грузы.
Прощались мы с Диоскоросом как давние знакомые.
— Приезжайте еще, — приглашал епископ, — с ночевкой. Место у нас сейчас есть, а еда чистая, никакой химии.
Мы пообещали. И наверняка каждый из нас постарается обещание это выполнить. Ибо мы почувствовали какую-то особую притягательную силу этого малюсенького островка жизни посреди пустыни — силу человеческого духа, вдохновленного не мирскими страстями, а великой верой, пронесенной сквозь века.
Владимир беляков / фото автора
Восточная пустыня
