Новая столица
Все гости, прилетающие в новую столицу Казахстана, останавливаются у одинокого холма, стоящего перед въездом в город. На вершину холма ведет лестница, а из вершины его торчит белая игла.
– Казахи народ историчный, – начинает свой рассказ Ерден Амедиевич Хасенов, референт пресс-службы президента Казахстана. – Они почитают память. Казаха, который не знает своих предков, у нас презирают.
– С чем это связано? – спрашиваю я.
– С кочевой культурой. Чтобы избежать кровосмешения. Выходит, что для казаха знать свою историю, – это не благое пожелание, а жизненная необходимость. А аксакалы могут рассказать историю рода чуть ли не от Яфета или Ноя...
...Это холм-памятник жертвам тоталитарного режима, – продолжает Ерден Амедиевич. – В 1931 году приехал очередной партийный вождь с бредовой идеей, что большевистская революция в Казахстане полностью не произошла, и надо устроить здесь «Малый Октябрь». У казахов был отнят скот, упразднен кочевой образ жизни, а сами они были согнаны в степные казгородки из юрт. И разразился искусственно созданный голод. В результате казахи потеряли около трех миллионов человек.
«Истоки конфликта гораздо глубже, – думаю я. – Они вырастают как раз из этой номадской культуры. Из кочевого образа жизни казахов. Ведь задолго до Октября, еще во времена Столыпинской реформы, сюда хлынули тысячи безземельных крестьян из Центральной России. Пришельцы не увидели в степи ничего, кроме пустого пространства. Раз не распахано – значит, ничье. Это было восприятие человека другой, земледельческой культуры. И казахи стали лишними на своей земле... Но теперь, спустя век, казахи уже не кочуют. И вопрос заключается в том, как сложатся взаимоотношения двух наших народов».
Мы поднимаемся вместе с Ерденом Амедиевичем на вершину этого скорбного холма. Перед нами высится стела.
Здесь кто-нибудь захоронен: – спрашиваю я осторожно.
– Нет, – отвечает Ерден Амедиевич. – Холм насыпной. Это символ...
Мой второй спутник – Кинталь Кинталевич Исламов. Ему – около тридцати. Он глава фирмы.
Нас встречает широкий, сверкающий огнями мост. Въезд в столицу охраняют два барса. Это тоже символ. Втроем мы стоим на мосту над заснеженной набережной Ишима.
– Мы приехали в тихий, спокойный, размеренный заштатный город, – вспоминает Кинталь Кинталевич. – Хрущевские пятиэтажки, купеческие особняки, деревянные домишки по окраинам. И заросший, словно болото, Ишим.
На середине скованной льдом реки я вижу какие-то понтоны.
– Это не понтоны, – смеется Ерден Амедиевич. – Это фонтаны. Прямо из глади реки вырастают хрустальные деревья. Летом очень красиво. Целая роща.
Трудно представить себе, что когда-то здесь рос камыш.
Воскресный вечер, и на набережной Ишима людно. Гуляют семьями, дети бросаются снежками и норовят все спуститься на лед. В беседках, несмотря на мороз, прячутся влюбленные.
– Вот эта идея набережной, – продолжает Кинталь Кинталевич. – Она родилась в конце января. Снег стаял в марте – и до седьмого июня все было сделано. За три месяца!
Я смотрю на счастливые лица моих собеседников. Они гордятся тем, что сделали, и радуются открыто, как дети.
– Честно говоря, я сам не верил, что мы успеем. До презентации оставалось 15 дней – и пошло, и пошло, и пошло! Чувствуется – убирается, убирается, убирается! Осталось три дня – город еще перевернутый! Сорок восемь часов! И все – город чист! Он построен!
«Да, города зарождаются там, где удобно, – думаю я. – А столицы вырастают из идеи».
Президент Казахстана сумел предложить своему народу такую национальную идею. Она выросла из нового прочтения собственной истории. Это идея Евразийского союза, которую он неоднократно предлагал России. Для воплощения этой идеи в жизнь нужны были новые люди. И они обрели здесь второе дыхание.
– Вот этот мост, – говорил мне Кинталь Кинталевич, – он открылся в час тридцать ночи. И мэр Астаны провел пресс-конференцию с журналистами. В час тридцать ночи! Можете себе представить такое?
Вечером хожу по центру Астаны в поисках точек для завтрашней съемки. Главный проспект, на котором стоит и моя гостиница «Турист», носит название Республиканского. Он ярко освещен, и на всем протяжении его горят рекламы. У входов в ночные кафе, в магазины нередко стоят скульптуры. Они сделаны в манере степных каменных баб с мягкими, сглаженными чертами, как бы отполированные временем и ветрами. Скульптуры белые. Вокруг них завивается снег.
За гостиницей «Турист» – памятник. Издревле весь казахский народ объединял племена в три жуза. Земли Старшего жуза лежали на юге, в районе теперешней Алматы. Территория Среднего жуза занимала весь центр и север Республики. На его территории расположена и нынешняя столица Казахстана. Младший жуз обитал на северо-западе, у границы с сибирскими владениями России. В честь единения этих трех жузов монумент и сооружен. Завтра мне с ним повезет. Когда я буду его снимать, к нему придут молодожены – фотографироваться на память.
Вот что еще не забыть: Евразийский университет имени Льва Николаевича Гумилева. Это четырехэтажное длинное здание по другую сторону моста с барсами.
На улицах Астаны много старых купеческих особняков. В одном из них расположен музей писателя Сакена Сейфуллина. Сам Сейфуллин, в свободной и гордой позе, сидит за особняком, повернувшись спиной к горькому времени, о котором напоминает мне этот купеческий дом.
Несмотря на мороз, навстречу мне бодро шагают прохожие. Я иду и оглядываюсь. Вот здание с синими стеклами – банк.
Я сворачиваю в переулок и выхожу к русской церкви. В дымном сумраке восковых свечей идет служба.
Молятся русские старушки в белых платочках. Через несколько дней в Атбасаре я увижу удивительную церковь Сергия Радонежского, переделанную из Дома культуры железнодорожников. Алтарь там расположен на сиене...
А новая мечеть в Астане построена совсем недавно. Она из красного кирпича, а по бокам ее два минарета. Завтра ее тоже надо будет снять.
В архитектурном отношении Астана являет собой три эпохи: старый город, под названием Акмола, город пятидесятых годов Целиноград и, наконец, Астана, столица. Высотные стеклянные здания столицы вырастают зачастую из муравейника деревянных изб, гнездящихся у их подошвы.
Метель метет по улицам Астаны. Весь город засыпан снегом. Белая Астана. Как будто выбелена известкой.
На следующий день я встречаюсь с мэром (акимом) Астаны. При входе моем в кабинет из-за стола поднялся подтянутый, сухощавый мужчина и энергично тряхнул мне руку.
– А я вас помню, – сказал я, садясь.
Он закивал головой. – Конечно. Мы вместе учились во ВГИКе.
Первый аким Астаны Адильбек Рыскельдинович Джаксыбеков окончил экономический факультет института кинематографии. И здесь, в новом, независимом Казахстане, кандидат экономических наук Адильбек Рыскельдинович был сполна востребован.
– До революции Казахстан вообще не имел столицы, – рассказывал он. – Его территория делилась на генерал-губернаторства. И лишь в декабре 1917 года Москва определила в качестве столицы Казахстана Оренбург. Для этого он был включен в состав Казахстана, но так и не стал его консолидирующим центром. В 1925 году столицу перенесли в Кзыл-Орду. И опять неудачно! Стали строить Турксиб. И столицу перенесли в Алма-Ату. Чувствуете, да? Все переносы диктовались любыми причинами: классовой целесообразностью, революционностью, но только не национальными интересами казахов. И только сейчас, впервые в своей истории, мы приняли самостоятельное решение исходя из наших национальных интересов. И это имеет не только огромное политическое значение, но и нравственный смысл.
Прощаясь со мной, первый аким Астаны сказал:
– Знаете, как в древности назывался этот край? Батагай! Благословенная земля. И я чувствую, что это благословение с нами...
Но настоящий поток истории хлынул на меня в музее Сакена Сейфуллина.
– Вот, познакомьтесь, – сказал Ерден Амедиевич. – Наш аксакал. Ему 96 лет. Старейший житель Акмолы... А это драматург и поэт Гур-ага. Долгие годы руководил Северным отделением Союза писателей Казахстана. Сейчас редактор журнала «Сары Арка».
Тут вошел в комнату еще один мужчина – высокого роста и с красными от мороза щеками.
– Таукенов Касым Аппасович. Работал главой исполнительной власти Акмолинской области. У него есть прекрасная книга о волках. И вообще – эрудит. Вот они вам про Акмолу и расскажут.
– Как переводится Акмола? – спросил я.
– Если вы Геродота читали, – сказал Таукенов, – когда персидский царь Дарий вторгся в страну наших предков, он никак не мог заставить их принять бой. Они уходили от Дария в степь и растворялись в ней. Дарий был удивлен. Что это за народ, который не дает ему отпора? На это скифы ответили так: «Если вы хотите вступить с нами в бой, попробуйте тронуть могилы предков, вот тогда вы увидите, кто мы».
Дарий тут же дал команду разрушать все могилы, курганы, какие попадутся. Утром встает – масса конницы. Дарий обрадовался: «Ну наконец-то! Начнем воевать».
Заходит в шатер, чтобы перед боем покушать. Вдруг слышит какой-то шум. Оказывается, скифы за зайцем гоняются. Тогда он задумался: «Смотрите: сейчас будет битва, больше половины из них погибнет, а они о смерти даже не думают!» И не стал воевать. Ночью разжег костры и потихоньку давай сниматься. Вот такой смысл Акмолы, – закончил рассказ Таукенов. – Это курган, укрытие. Священное место. Вот такой смысл.
– Давайте затронем другую тему, – предлагаю я. – Расскажите мне о Евразийском союзе. В чем смысл этого союза?
– Самое главное, – говорит Гур-ага, – мы живем и в Европе, и в Азии.
– Русские тоже говорят: мы живем и в Европе, и в Азии, – улыбаюсь я.
– Вы завоевали Азию, а жили в Европе, – драматург поднимается из-за стола. – Если хотите подробно со мной побеседовать, я в редакции. У журнала есть намерение написать новую историю. И у нас есть семнадцать своих концепций. А сейчас прошу извинить. У меня дела.
Гур-ага уходит. Вслед за ним уходит и аксакал. Мы остаемся вдвоем с Таукеновым.
То, что говорит Нурсултан Абишевич о Евразии, имеет глубокий смысл, – высказывает свою точку зрения Таукенов. – Тем более что с Россией мы уже столько веков рука об руку живем. Экономика и политика нас сближают. И в душевных, чисто человеческих отношениях у нас много общего, много общих психологических черт, вы это и сами знаете. То, что с китайцами мы вроде сближаемся, у меня особой радости не вызывает, потому что это очень опасное сближение. Посмотрите: до 1945 года был манчжурский народ, а сейчас кто о манчжурах говорит? Его нет! Это был полутюркский народ, он исчез. Поэтому если между двух великих держав мы находимся, то нас, конечно, больше привлекает Россия, русский народ, чем китайский... Все тот же великий закон отрицания отрицания. Только на новом этапе...
Неужели Томирис
Это открытие сделал недавно казахский археолог Кемаль Апишев. Тот самый, который несколько лет назад откопал знаменитого «золотого человека»...
– «Золотой человек»? Это действительно удивительная находка, – начала свой рассказ в краеведческом музее Астаны историк Нелли Викторовна Шиврина. Мы подошли с ней к освещенной нише, за стеклом которой стоял черный манекен в золотой сверкающей кольчуге.
– Апишев наткнулся на него в кургане Иссык. Это погребение сакского вождя IV—V века до нашей эры. Воин был одет в замшевую куртку красного цвета, сплошь обшитую золотыми бляшками. Голову его венчал высокий кожаный колпак, украшенный золотыми фигурками зверей и птиц. Перед вами его точная копия.
Теперь этот вождь отделялся от нас не веками, а только стеклом, в котором, как призраки, отражались мы: я, Нелли Викторовна и Ерден Амедиевич... Лицо сака, затянутое темным бархатом, было без рта, без носа, без глаз, без зубов. Как «Черный квадрат» Малевича оно могло рассказать нам все что угодно. Как ветхозаветный, Бог, лица которого никому никогда не дано увидеть. Странно, но «золотой человек» был небольшого роста. Где-то мне по плечо.
– Есть еще одна версия, – тихо сказал мне Ерден Амедиевич. – Это Томирис.
– Да, действительно, есть такая гипотеза, – кивнула Нелли Викторовна. – И как это всегда бывает, первыми с этой идеей выступили иностранцы. Французы. Очень маленький скелет. Полностью сделать анализ пока затруднительно, потому что сохранились лишь небольшие фрагменты скелета. Поэтому есть сомнения: то ли юноша, то ли девушка... Но высокая шапка и шейные украшения – это символы светской и духовной власти. То есть при жизни он был царем или жрецом. Как бы отмечен богами.
Неужели Томирис? Та самая царица массагетов, которая убила великого персидского царя Кира, основателя династии Ахеменидов? Эта битва, писал Геродот, была самой жестокой из битв между варварами. Стоя друг против друга, они осыпали противника тучами стрел. Затем, исчерпав запас стрел, схватились врукопашную – с кинжалами и копьями в руках. И степняки одолели. Почти все персидское войско пало на поле битвы, погиб и сам Кир. Когда труп Кира нашли, Томирис велела всунуть голову царя в мех с кровью.
– Ты хитростью захватил моего сына, – сказала она при этом. – И тем самым погубил меня. Насыться же теперь кровью, которую ты всегда жаждал и не мог насытиться!
Я протянул руку и дотронулся до стекла.
