«Дворяне – все родня друг другу», – писал Пушкин. Игнатьевы – тому подтверждение. Многовековая история этого рода накрепко связала их с самыми громкими российскими фамилиями. Татищевы, Бутурлины, Карамзины, Апраксины, Голицыны, Мещерские – список можно продолжить. Все это игнатьевская родня большей или меньшей близости. Но если чем и гордился один из сыновей командира кавалергардского полка графа Алексея Павловича Игнатьева – тоже Алексей, так это тем, что они всегда были военными и что их фамилия значилась на самых славных и драматических страницах русской истории. Наполеоновская эпопея, взятие Парижа, Сенатская площадь, Балканы, Русско-японская война – нигде не обошлось без Игнатьевых. По традиции они служили в кавалергардском полку. Первая рота кавалергардов была сформирована Петром Великим в канун коронации его супруги, государыни Екатерины Алексеевны.
И, словно осененные могучей дланью Петра, кавалергарды всегда были на особом счету, принимая в свои ряды отпрысков столбовой русской аристократии, душой и телом безраздельно преданной царю и Отечеству. Все государи, государыни, их чада и домочадцы знали своих кавалергардов едва ли не поименно.
При Павле кавалергардские эскадроны были преобразованы в полк, боевым крещением которого – уже при Александре I – стал Аустерлиц. Тот подвиг кавалергардов в бурной российской истории уже позабыт, но именно они буквально своими телами прикрыли отход русской армии, спасая ее от разгрома. Да и ход Бородинского сражения во многом был предрешен героическим поведением Кавалергардского полка. И странное дело – эти от рождения баловни судьбы, выросшие во дворцах, казалось бы, вдрызг избалованные и изнеженные, по первому звуку полковой трубы могли сутками не слезать с лошадей, неделями не раздеваться и не спать, питаться у солдатских котлов, терпеть стужу и проливные дожди, выволакивать пушки, тонувшие в дорожной грязи, и идти в бой наравне с солдатами. Идти на славу или на гибель, заказав себе путь к отступлению. Те же, кому выпало жить, потом снова появлялись в столицах, кружа головы дамам, соря золотом и шаля напропалую. Они могли, как стая сладкоголосых птиц, рассесться на ветвях деревьев под окнами жены императора Александра I и спеть ей серенаду. Правда, шутили не всегда безобидно. Два кавалергарда – будущие декабристы Лунин и Волконский – научили собаку по команде «Наполеон!» прыгать на прохожего и срывать с него шапку...
И, разумеется, этот ореол романтики, помноженный на неизменное чувство чести и долга, без которого кавалергард был немыслим, не мог не завладеть и сердцем юного Алексея. Хотя он, родившийся в 1877 году, едва ли не единственный никак не подходил к воинской службе: слабого, болезненного ребенка (про таких говорят «не жилец») старательно отпаивали парным молоком и подольше держали на свежем деревенском воздухе. А потом, чуть выправившегося, усиленно учили иностранным языкам, литературе, музыке и рисованию, готовя к сугубо мирной жизни. Но игнатьевская порода, где все мужчины как на подбор были крупные и сильные, взяла свое. И с 1891 года он уже учился в Киевском кадетском корпусе, а с 1894-го – в специальных классах Пажеского корпуса, который Игнатьев окончил первым по всем дисциплинам, став камер-пажом императрицы. Затем Алексей служил в Кавалергардском полку, а в 22 года поступил в академию Генштаба, блестяще окончив ее в 1902-м. «Всюду первый!» – вот его девиз. И не только в учебных классах, на академической кафедре, на службе, но и на бальном паркете. Об Игнатьеве-танцоре ходили легенды.
Как лучшего выпускника академии, его послали в заграничную командировку. По возвращении же он окончил офицерскую кавалерийскую школу – снова первым, снова с отличием.
С началом Русско-японской войны Игнатьев отправился туда добровольцем. Впечатления были ужасающими: от некомпетентности и равнодушия высшего начальства, абсолютной нехватки в армии всего – от оружия, продовольствия и биноклей до обыкновенных бинтов. Впервые он видел, как гибнут его соотечественники из-за головотяпства генералов. Возможно, этот позор России, безволие властей предержащих, погубившее армию, и стало толчком к его, по выражению Игнатьева, «собственной революции».
А пока необыкновенную эрудированность молодого офицера, острый ум и неоспоримое обаяние решено было использовать. И через три года работы в штабах Петербургского военного округа Алексей был послан во Францию в качестве военного агента. Так, с 1908 года, по существу, началась заграничная эпопея Игнатьева. Четыре года он занимал пост военного атташе в Скандинавских странах, а с 1912-го опять работа во Франции. Следующие 35 лет он бывал в России только краткосрочными наездами. Для кого-то подобный срок означал бы ослабление того, что называется чувством Родины. Но, видно, оно, как цвет глаз, дается от рождения. Это невероятно кровное чувство ко всему, что так или иначе касается России, являлось характернейшей чертой Игнатьева. Едва ли он сам был властен над этим чувством. На горе или на радость, но именно оно предопределит его судьбу.
…А пока бравому полковнику, успешно делающему в Париже дипломатическую карьеру, и не снится то, что ждет его в скором будущем. Жизнь прекрасна! Хотя в личном плане у Игнатьева есть к ней претензии. Его женитьба на милой петербургской барышне, принадлежавшей к высшему обществу, Елене Охотниковой, не принесла того, к чему он так всегда стремился, – душевного единения. В Скандинавии молодая супруга смотрела на Алексея укоризненно, будто желая сказать: «Зачем ты меня привез на эти задворки?» В Париже она повеселела, но сократить расстояния между ними уже не могла, да и вряд ли хотела.
«От семейного очага, – рассуждал Игнатьев, – оставалась лишь та лицемерная видимость, с которой примерялось как с совершенно нормальным явлением не только парижское, но и всякое так называемое высшее общество».
