Этот небольшой парк в самом центре Парижа и сейчас остается местом, где сам воздух, кажется, наполнен романтикой и ожиданием свидания. 19 февраля 1914 года – именно от этой даты, а не от даты венчания поведут Игнатьевы отсчет совместной жизни. Хотя в этот день в парке Монсо никто свидания Наташе не назначал. Напротив, ее ждал вечер сутолочный и многолюдный – традиционный весенний Большой бал в Гранд-опера.
Выехав из дому, Наташа пришла к выводу, что поторопилась и что являться раньше полуночи ей, уже звезде, неприлично. И потому заехала скоротать пару часов в один из особняков, которые плотной стеной окружали парк. В одном из них располагался «Артистический клуб Мортиньи», где собиралась парижская богема. Здесь было полным-полно разномастной публики, и Наташа, предпочитавшая более респектабельное общество, хотела поскорее уйти. Один из знакомых, встреченных ею, уговаривал ее остаться, а она торопилась…
Впрочем, пусть она сама расскажет, как все случилось.
«…В этот момент, повернув голову к входной двери, я замерла. Сердце мое дрогнуло, и меня охватил как бы ослепительный свет… На пороге стоял статный белокурый великан в вечернем фраке, с орденом Почетного легиона в петлице. Глаза наши встретились, и больше друг от друга не отрывались. Я внимательно рассматривала незнакомца. Взгляд голубых глаз менялся, как облака. По-детски веселое выражение сменялось то зоркой наблюдательностью, то настойчивой сосредоточенностью. Мы молча смотрели друг на друга. Наконец, я очнулась и даже любезно улыбнулась… Незнакомец с присущей ему непринужденностью привстал, склонился и, прикасаясь к моей руке, сказал:
– Что мы тут с вами делаем? Не лучше ли потанцевать в верхнем зале? Не откажите в туре вальса.
Танцевал он превосходно… но вдруг мне показалось, что мой кавалер как будто несколько фамильярно прижимает меня к себе… Очарование сразу разлетелось. Я рассердилась и прервала танец:
– Мне надо уезжать. Я опаздываю… Извините.
Самоуверенное выражение лица моего кавалера исчезло, взгляд стал ребячески огорченным и растерянным».
…Они, конечно, встретились. Дни, отделявшие одно свидание от другого, были наполнены не только нетерпением, но и тревогой. Он понимал: те чувства, что связали его с Наташей, не чета прежним, что вот-вот начнется великий передел всей жизни: окончательный разрыв с женой, соединение с женщиной не своего круга. Но рассуждать об этом было уже поздно.
Придя в Наташину квартиру на набережной Бурбонов, Алексей сказал:
– Наталья Владимировна, я беден, я не свободен, но, встретив вас, я понял, нет, я убежден, что могу любить только вас так, как никогда никого не любил и не полюблю. Верьте, мы будем жить и умирать вместе… Я ничего не могу предоставить вам сегодня, но я вступаю в добровольный плен! Я – ваш, и вы должны быть моей. Спросят вас: «Чья вы?» – и вы должны ответить: Алексея Алексеевича Игнатьева…
…Первые четыре месяца их связи – одно сплошное свидание, когда узнавание друг друга только прибавляет любви. «Я верить не верил своему счастью, – писал после Алексей Наташе. – Думал ведь про тебя совсем не то, что ты оказалась для меня. Никогда верить не мог, что тебя так полюблю, что и сам составлю для тебя твой мир, заполню пустоту в твоей жизни»…
Первая мировая война, разразившаяся летом 1914 года, обрекла их на долгую разлуку. Объявление военных действий застало Наташу на гастролях в Бухаресте. После же ей пришлось ехать в Москву. Алексей отпрашивался у петербургского начальства на фронт, но получил приказ оставаться на своем месте. Он был назначен представителем русской армии при Французской главной квартире. В задачу Игнатьева входило сообщать сведения о ходе военных действий с Германией, координировать союзническую связь русского командования с Главной квартирой, заниматься распределением военных заказов между военными промышленниками, закупать оружие.
«На пути работы моей, – жаловался он далекой подруге, – масса препятствий: глупость, бестолковость, самолюбие, зависть людей, эгоизм союзников – со всем надо бороться».
И все-таки новый, 1915 год он встречает, благословляя трагический ушедший, – он подарил ему единственную женщину, по его выражению, скроенную словно для него, «тютелька в тютельку». А впереди были долгие месяцы разлуки. В одном из своих последних перед встречей писем к Наташе Алексей писал: «Хочу, чтобы эта бумага передала тебе мою любовь, полную, восторженную, именно восторженную – страсть, желание, нежность, силу, благодарность – все, что может переполнять сердце любящего. Я счастлив своей любовью – дорогая, не оставляй, не пренебрегай, не осмеивай ее».
Наверное, наступил момент, когда любовь Алексея, словно материализовавшись, превратилась в тот мощнейший магнит, который, действуя неукротимыми силами природы сквозь все преграды и расстояния, отдал Наташу Алексею. И 8 июля 1916 года она вернулась в Париж.
