— Господин граф, вчера вы обещали объяснить, как молодой, двадцатипятилетний аристократ, добропорядочный католик, уважающий нравы и обычаи своей семьи, вдруг решил нарушить молчание и занялся изучением жизни и творчества маркиза де Сада.
— Когда я женился, состоялся странный и в то время непонятный для меня разговор с дядей, братом моей матери. «Ксавье, — сказал мне дядюшка, — если когда-нибудь тебе взбредет в голову назвать одного из моих внуков твоих сыновей именем Донасьен, знай, я тебя прокляну и лишу наследства». Когда я спросил, почему ему не нравится имя Донасьен, он мне ничего не ответил. Я, признаться, в то время не понимал, о чем идет речь. И, уж конечно, не предполагал назвать своего сына этим именем. Своему первенцу я дал имя Елезар. Когда я выходил из церкви после крещения, на меня набросился какой-то репортер. Он сфотографировал моего сына, и на следующий день в газете под фотографией я прочел: «Наследник «дивного» маркиза». Из статьи я узнал о Жильбере Лели и о том, что он пишет биографию моего предка. Я тут же позвонил ему. С того дня все и началось.
— Так это Лели познакомил вас с вашим предком?
— Да, верно. И то, что он рассказал, очень заинтересовало меня. От Лели я узнал, что в начале века Морис Эйн, большой знаток жизни маркиза, пытался кое о чем расспросить моего отца, но был спущен с лестницы. Следующим, кто расширил мои знания о маркизе, был хранитель музея в Венсенне, где де Сад провел в заключении многие годы. Этот прекрасной души человек и пытливый исследователь, объясняя мне, что маркиз не был исчадьем ада, специально придумал такую историю: «Представьте себе, — сказал он мне, маркиза, прогуливающимся по двору Венсеннской тюрьмы. Так вот, подойдя к колодцу, он слышит неясный шум, доносящийся из его глубины. Он решительно открывает крышку — и что же? Чудовищные вопли и стоны вырываются из колодца и заполняют весь тюремный двор. — Так вот кто правит миром! — восклицает маркиз. — Я опишу вас в своих книгах!»
Граф делает глоток вина:
— Эта притча помогла мне многое понять. Тогда я начал изучать архивы, сохранившиеся на чердаке моего замка.
— Изучение архивов стало для вас откровением?
— И да, и нет. На чердаке был такой беспорядок, что не описать никакими словами. Представьте себе старинные книги, ценные бумаги и рукописи, сваленные в кучи, и повсюду вырванные страницы, гонимые ветром, как сухие осенние листья. Всюду грязь и мусор. Во время войны особняк был занят немцами, которые совершенно по-варварски отнеслись к архивам моего рода. Стыдно сказать, но они испражнялись на бесценные для меня документы. Чтобы разобраться во всех этих бумагах, я потратил пять лет. — Пять лет?
— Да. Все это время я пытался классифицировать бумаги, не зная архивного дела, - действовал наугад. Сначала собрал документы по датам, потом разделил по почеркам. Однажды нашел небольшой ящик, закрытый на замок. Сбив замок, обнаружил в ящике все театральные пьесы маркиза и две новеллы «Изабеллу Бевьерскую» и «Аделаиду Брунсвикскую» и какие-то письма. Потом отыскал сумку, тоже под замком, и тоже с письмами маркиза. Но, конечно, в то время я еще не различал его почерк, так что оценил все это гораздо позже.
— И что вы почувствовали, открыв сундуки, хранившие в течение полутора веков тайну «странного» маркиза?
— Я был просто потрясен...
