— А какое впечатление произвели на вас литературные произведения маркиза?
— Повторяю, я предпочитаю его письма.
— Ну а «120 дней Содома» вас не шокировали?
— Нет, не шокировали.
— Благодаря Жильберу Лели и хранителю Венсеннского музея, которые помогли вам взглянуть на графа с другой, человеческой стороны?
— Да, и это тоже... но было и другое, что помогло мне понять маркиза. Однако это слишком личное. Граф замолкает, медленно отпивая вино. Видно, что его мысли где-то очень далеко. Он долго и рассеянно смотрит на быструю воду, журчащую у наших ног, потом добавляет:
— Все, о чем я вам рассказал, происходило в конце сороковых начале пятидесятых годов.
— Значит, после второй мировой войны?
— Да.
— А что вы делали во время войны?
Опять молчание. Наконец граф решается:
— Это было невыносимо, — тихо говорит он, даже вспоминать страшно. Я не хотел работать в Германии, помогать нацистам. Прятался, потом попал в Сопротивление. Но меня кто-то предал, я оказался в гестапо — и меня отправили в концлагерь в Германию. Там я провел, точнее старался выжить, полтора года.
— Вас пытали?
— А как вы думаете? Как и всех остальных. В лагере я потерял легкое, не говоря уже о прочих ужасах. После полутора лет несчастий я оказался на Украине, где провел полгода шесть самых страшных месяцев в моей жизни. Не хочу об этом рассказывать, но поверьте, за полтора года немецкого концлагеря я не пережил и сотой доли того, что перенес на Украине. И все-таки выжил.
— Эти раны так и не зарубцевались?
— Нет, и не зарубцуются никогда!
— Снова тягостное молчание.
— Потом мы бежали: нам так хотелось вернуться на родину. Мы пробирались во Францию тайком. Днем спали, а ночью шли. Сознаюсь, по дороге мы совершали отвратительные поступки, чтобы раздобыть еду. Просто еду. Наконец перешли какую-то границу (не знаю, чью) и здесь нам сказали, что война закончилась. Нас арестовала американская военная полиция — американцы не поверили, что мы бежали с Украины, сначала думали, что мы шпионы. Но все уладилось, и нас отправили во Францию — уже поездом. В Париже я увидел свою мать. Она не могла поверить, что это существо в инвалидной коляске, весившее 35 килограммов, — ее сын. Да, в двадцать пять лет я уже не был молодым человеком, а больше походил на грешника, чудом воскресшего из ада.
— Так об этом вы намеренно умолчали вчера?
— Да. Потому что вы даже не представляете, что может позволить себе человек, охваченный безумием войны... Теперь вы понимаете, что после всего, что я пережил, никакие «120 дней Содома» не могли меня шокировать.
— А если бы вы прочли эту книгу лет в шестнадцать — какая была бы ваша реакция?
— Я бы ужаснулся и вычеркнул маркиза из своей памяти, как это сделали мои предки.
— А тогда, после войны, все пережитое помогло вам взглянуть на маркиза с другой стороны?
— Да. Маркиз не придумал ничего нового, все уже было до него и продолжает существовать и поныне. Он был одним из немногих писателей, которые способны описать все темные стороны человеческой души. Вот почему я считаю, что употреблять термин «садистский» рядом с именем маркиза, неправомерно.
— А слово «садист» — табу в вашей семье?
— В нашей семье мы никогда не произносили это слово...
