Братские трапезы (их две всего — утренняя и вечерняя) подчиняются, как и весь уклад монастырской жизни, вековой традиции. Излишне говорить, что монахи питаются исключительно вегетарианской пищей и соблюдают все посты. При этом, однако, нельзя сказать, что все они изнуряют себя. Недаром на Святой Горе бытует присловье: лечись в Андреевском ските, слушай пение в ските Святого Ильи, а хочешь вкусно поесть — ступай в монастырь Святого Пантелеймона.
Борщ, заправленный оливковым маслом, манная каша и чай с айвовым вареньем — все это было действительно вкусным, как и пышный хлеб, выпеченный в монастырской пекарне. Забегая вперед, скажу, что наутро мы доедали тот же борщ, ставший еще вкуснее, после чего были поданы вареные и соленые овощи, картофельное пюре (опять же с оливковым маслом) и компот. И еще — по случаю дня великомученика Димитрия Солунского перед каждым стоял стакан красного афонского вина.
Ритуал трапезы заведен тоже от века. Во главе центрального стола восседает игумен Иеремия — сухонький, легкий старичок лет восьмидесяти, с косицами седых волос, выбивающимися из-под скуфьи; справа и слева от него располагается, сообразно чинам и старшинству, братия. Все же остальные, в том числе и гости, сидят за отдельным столом, в сторонке. В продолжение всей вечерней трапезы один из монахов, стоя за кафедрой, постоянно читает поучения святых отцов или жития святых угодников.
Братия вкушает пищу без суеты и спешки, но и засиживаться за столом здесь не принято. Отобедав, игумен извещает об этом звяканьем звоночка, через минуту-другую сигнал повторяется, после чего все откладывают ложки, встают и, сотворив краткую молитву, вслед за игуменом покидают трапезную.
Если монах, в стремлении достичь полного духовного совершенства, решил вести жизнь аскета, он отказывается от каких бы то ни было плотских удовольствий, как то: купание, горячая пища, удобное ложе... В трапезной Алексис обратил наше внимание на деревянный желоб, тянущийся вдоль стола. В него смахивали остатки обеда для тех, кто обрек себя на подобный способ пропитания. Но таких подвижников в монастыре теперь, кажется, нет: желоб остался пустым.
Мы, люди мирские и в большинстве далекие от подлинного понимания христианства, нередко видим в монашестве нечто загадочное и мрачное. Между тем монашество, как трактуют его церковные писатели, — всего лишь образ жизни, вытекающий из заповедей Иисуса Христа, полное следование которым и есть подвиг служения Богу. Монах отказывается от всех земных благ, даже от своего прежнего имени и, подобно Христу, молится за людей, охраняет их, как бы представительствует за них. И этим он счастлив. Три обета обязан сознательно возложить на себя вступающий на этот путь: послушание (отречение от своей воли и разума во имя признания над собой власти своего духовного отца); целомудрие и нестяжание (ограничение себя минимумом для поддержания жизнедеятельности организма).
Несмотря на столь суровые, на наш взгляд, требования, я не видел у обитателей монастыря ни одного неприветливого, хмурого лица. Напротив — весь облик монахов, их глаза и речь свидетельствовали о достоинстве и душевной уравновешенности людей, познавших истину и готовых поделиться ею с ближним.
Иеромонах Виталий высок и статен, редкие седые нити прошивают окладистую черную бороду. Ему, пожалуй, подошла бы роль русского богатыря. С некоторых пор о.Виталий «водит экскурсии», поскольку хорошо знает историю. Еще известен он тем, что занимается подводной охотой на серьезную рыбу и владеет фотоаппаратом «Зенит», с помощью которого ведет фотолетопись монастыря.
Балкон, примыкающий к келье о.Виталия, выходит на море. Деревянный диван, покрытый матрасиком, плетеное кресло и венский стул. Вдоль перил натянута проволока с бельевыми прищепками.
Мы сидим на диване и перелистываем пухлые альбомы. О.Виталий рассказывает:
— Я здесь уже семнадцать лет, милостью Божьей, а как будто вчера приехал. Дни так и летят: служба, послушание, молитва, работа... Не успеешь оглянуться, как уже вечер — надо в трапезную, потом отдыхать и опять на службу.
— Что такое послушание? Любое дело, на которое благословляет владыка: что-нибудь по строительству, например, или возить дрова, ухаживать за больным и так далее. Вот видите, братия за работой, обновляют купол, красят. А это отец Иннокентий, он по слесарному делу мастер. Послушник Вадим подвозит известку. Вот нашу машину, подаренную патриархом Алексием, загружают материалом. Тут я снял грузинских батюшек, приезжали к нам прошлым летом. В Иверском монастыре недавно еще были и греки, и грузины, потом грузинские монахи состарились и перемерли, и монастырь отошел к греческой церкви... Это закат. Цветы весной. Опять цветы. Я природу люблю снимать, пейзажи. А вот маковки Пантелеимоновского собора в снегу, как в России. А тут престольный праздник, устроили для братии праздничное утешение с вином афонским. Послышался густой звук большого колокола.
— Ко всенощному бдению, — пояснил о.Виталий. — Но у нас есть время, до двух часов еще сорок минут.
Взглянув на часы, я обнаружил на них всего восемь. Мой собеседник упредил недоуменный вопрос непосвященного:
— Мы здесь живем по византийскому времени. Оно древнее и способствует настоящему режиму. Как только солнце закатится, и живая тварь, за исключением некоторых хищников, укладывается спать, у нас считается полночь. Мы ложимся отдыхать, а через пять-шесть часов, в зависимости от того, какой устав в монастыре, встаем, начинается утреня. Фиксированного различия с европейским временем нет. Летом, когда солнце поздно заходит, разрыв составляет два с половиной — три часа, а зимой бывает семь часов разница. И снова мы листаем альбом. О.Виталий поясняет:
— А-а-а, это я возвращаюсь из Димитровской кельи. Раньше там метох был от нашего монастыря, но монахи все перемерли, и место запустело. А я, по состоянию своей духовной потребности, должен побыть немного в уединении. И мне было благословение эту келью поддержать. У меня там свой распорядок: молюсь, читаю, пою, тружусь. Беру отсюда чай, сахар, керосин. Овощи свои, с огородика. Там не жил никто лет пятьдесят, и вот я с Божьей помощью и с помощью друзей восстанавливаю дом. Были кое-какие пожертвования, я на эти деньги нанял одного понтийца. (Понтийцами в Греции называют переселенцев с берегов Черного моря, потомков греков, пришедших сюда еще в те времени, когда оно называлось Понтом Эвксинским. Многие из них слабо владеют новогреческим языком, перебиваются случайными заработками. В пригородных автобусах под Салониками я слышал, как понтийцы нарочито громко переговаривались по-русски; старики же порой вообще отказываются учить язык своей прародины. Прим. авт.) Мы с ним работали от зари до зари: подняли балкон, перекрыли крышу, стены подремонтировали, так что могут еще стоять. Мне дают в монастыре кое-какие стройматериалы. Шифер вот привез недавно, теперь надо на место перетаскивать на руках...
—Там и церковь есть в честь великомученика Димитрия Солунского. Иконы в той церкви были ценные, поэтому, когда место запустело, их взяли в монастырь. Я не стал их назад требовать, чтоб не своровали, а сделал иконостас из таких же икон, но бумажных. Покрыл их лаком, стали как старинные. Все равно украли, когда я ездил в Россию. Наверное, подумали, что настоящие, византийского письма...
— Помимо скитов и келий, здешний монастырь имел еще несколько метохов. Скит — это фактически маленький монастырек, келья — домик с церковью, метох — монастырские угодья: сад, виноградник, огород, тоже с братским корпусом и церковью. Сейчас остался один-единственный метох Крумица. Раньше там жило человек четыреста, а теперь никого не осталось. Пришлось сдать в аренду одному греку, он делится с нами урожаем и вином...
— Ну а это мы прощаемся с иеромонахом Антонием. Ученый был муж, жаль — умер пятидесяти лет от диабета. Мы здесь хороним усопших не в гробах, а в подрясниках, бывает, завернем в одеялко — и в могилку. Они у нас неглубокие, в полметра. Через три года разрываем, вынимаем скелет, промываем. Косточки складываем в специальное помещение, а на черепе пишем краской: монах такой-то, годы жизни, нес такое-то послушание, и череп выставляется в усыпальнице. Чтобы помнили. А могилка освобождается для другого усопшего... В альбоме о.Виталия я видел фотографии таких черепов с надписями, и вознамерился было попросить одну для публикации в журнале, но передумал, усмотрев в этом нечто кощунственное: ведь монахи не выставляют череп на всеобщее обозрение.
Почти все альбомы были просмотрены и откомментированы, когда из-за косяка высунулась чья-то голова:
— Служба начинается!
— Знаю, — кратко ответствовал о.Виталий и быстро собрал свои богатства. — Жаль, — сказал он, пожимая мне руку на прощанье. — Жаль, что утром уезжаете. Поднялись бы ко мне в келью, отсюда всего час ходу. Буду служить там завтра праздничную литургию.
Я вышел на площадь. Сгущались сумерки, небо было расчерчено силуэтами куполов, крестов и крыш. Заостренная башня колокольни сторожила обитель. На башне нельзя было различить ни циферблата, ни стрелок, но я точно знал византийское время — два часа ночи. От краев площади неслышно скользили к церковным вратам черные фигуры. Начиналась всенощная — служба, название которой здесь не расходится с корневым значением слова.
По ночам Свято-Пантелеимонов монастырь укрывает кромешная тьма. Маленькая станция, откуда подается электричество, прекращает работу ради экономии топлива. В коридорах и кельях зажигаются керосиновые лампы, церкви же освещаются свечами.
Возвратившись из храма, где продолжалась всенощная, в свою комнату, я нащупал на столике спички и осторожно запалил лампу. В неровном свете из темноты выступили иконы, бок громоздкого шкафа, кровать, пучок зверобоя над дверью.
На столике, рядом с лампой, лежал тяжелый фолиант. Я открыл твердую кожаную обложку и прочел на титульном листе крупную надпись: Псалтирь. Книга псалмов и молитв царя Давида была напечатана старославянским шрифтом в прошлом веке. Стенания и плач, ярость и надежда пылали в киноварных затейливых буквицах, предваряющих каждый псалом.
«Я ем пепел, как хлеб, и питие мое растворяю слезами»...
Быть может, в этот глухой час, когда море грозно рокочет во тьме и вдали тоскливо мерцает одинокий огонек, возносится к небу с Афона вопль истерзанного сердца, как возносился он и сто, и пятьсот, и тысячу лет назад.
К утру волнение на море не утихло. Кругом обсуждали, придет паром или нет, вспоминали тяжелые зимние шторма, когда Святая Гора на несколько дней оказывается отрезанной от остального мира. Шторма рождает налетающий с заснеженных вершин Фракии ветер с неподходящим названием «фортуна».
Алексис спозаранку пешком отправился по своим делам в Карье — афонскую столицу, рассчитывая утром сесть на тот же паром, что захватит и нас. Мы же с Борисом попросили пономаря Вадима, молодого человека в огромных рабочих ботинках, показать нам церкви и библиотеку — собрание уникальных старопечатных книг, рукописей и документов на разных языках числом около двадцати тысяч. Насчет библиотеки сразу же был получен отказ от монастырского начальства, поскольку не так давно случилась кража нескольких раритетов, и теперь доступ туда посторонним практически закрыли.
Уставший после всенощной пономарь привычной скороговоркой представил нам главные иконы и святыни храмов, начиная с собора Святого Пантелеймона.
— Это храмовая икона Пантелеймона с житием, — частил Вадим. — Он был врачом, Пантелеймон, жил в в Никодимии, сейчас это место в Турции. Его мучили за веру, но у врагов долго не получалось умертвить Пантелеймона. В море топили — не тонет, четвертовали — колесо разломалось, и на костре он не сгорел. Икона хорошая, в традициях новгородской школы: фигура вытянутая, стройная, что создает впечатление величия.
В этом же храме перед алтарем висит огромная люстра, паникадило по-церковному. На особо торжественных службах наш пономарь медленно вращает и раскачивает люстру, и тогда отблески свечей скользят по золоту царских врат и окладам икон, фигуры на фресках и лики святых оживают, движутся, меняются в зависимости от освещения.
— В этом есть какой-то скрытый смысл, — улыбается Вадим, — но мне он неведом.
В другой церкви к иконе Святого Пантелеймона подвешены серебряные изображения руки, глаза, ноги. Раньше была такая традиция — подносить святому дары, в зависимости от того, что он помог исцелить.
Помимо старинных и чудотворных икон, в монастыре сохраняются многочисленные мощи святых угодников: глава Святого Пантелеймона, частицы мощей Иоанна Предтечи, апостолов Петра, Андрея, Луки, Филиппа, Фомы, Варфоломея и Варнавы, великомучеников и бессребреников, афонских исповедников и подвижников. Мощи заключены в серебряные, тонкой работы, оклады и выставлены под стеклом для поклонения. Считается, что они излучают чудодейственную силу, поэтому верующие прикладываются к ним, освящают на них свои крестики и иконки.
За соборным храмом монастыря есть небольшой садик, где растут мандарины, персики, черешни. Сразу за ним высится громада гостиничного корпуса, так называемый Фондовик. В прошлом веке, когда число паломников исчислялось тысячами, был построен этот корпус с кельями побогаче и попроще — в зависимости от достатка паломника. Недавно он выгорел изнутри, и теперь оконные проемы зияют пустотой, как после бомбежки. Рассказывают, что огонь шел верхом, угрожая библиотечному зданию, но перед самой библиотекой остановился, как заговоренный.
Когда пожар ликвидировали, обнаружили еще одно удивительное явление. Старая маслина у стены Фондовика, выросшая, по преданию, из косточки с того дерева, под которым казнили великомученика Лазаря, — это корявая маслина осталась цела, огонь не взял ее.
В урочное время паром не пришел. Но волна успокаивалась. Оставалось надеяться и ждать. Захватив с собой сумку, я решил напоследок обойти монастырские постройки.
Длинное здание на берегу оказалось складом, в его кованые, заросшие травой ворота вели рельсы с причала — для вагонеток с грузами. Я припомнил, что во второй половине прошлого века, в пору наивысшего расцвета обители, здесь постоянно проживало две тысячи монахов и около тысячи рабочих. Только усилием воображения можно было представить себе, какая бурная жизнь кипела тогда на этих берегах. Теперь же только ветер гуляет в провалах окон.
По выбеленным дождями ступеням лестницы я взобрался на дощатые мостки, над которыми висят колокола с подвязанными языками. Вчера, перед началом всенощной пономарь благовестил, не поднимаясь на мостки. Стоя внизу, он дергал за толстую веревку, и большой колокол отзывался мерным гудением. Теперь я получил возможность рассмотреть этот колокол во всей красе. Из затейливой вязи вдоль обода узнал, что лит он был в Москве мастером Акимом Воробьевым на заводе потомственного почетного гражданина Андрея Дмитриевича Сангина, а весу в нем 818 пудов и 10 фунтов, то есть больше 13 тонн. Его меньшие собратья изготовлены в Ярославле и Ростове-на-Дону.
Следуя указанию стрелки, побывал в монастырской лавке, где продаются изделия местных промыслов — печатные иконы, серебряные крестики и распятия, ладан, четки, открытки, жития святых угодников. Монах Исидор угостил меня чаем с лукумом, после чего отвел в лавку. Торговал он, как заправский купец, поощряя покупку заезжего человека скидками и мелкими дарами. А на мою просьбу сфотографировать его ответил с ласковой улыбкой: «Не было мне на это благословения», что означало отказ.
Наконец-то показался хлопотливый паром. Ткнулся, как водится, на минуту в причал, высадил людей, и побежал дальше, в Дафни, чтобы возвратиться за нами через сорок минут. И тут неожиданно появился мой вчерашний собеседник иеромонах Виталий — румяный от быстрой ходьбы.
— Все-таки успел. Я прямо из кельи, службу отслужил — и сюда.
Видно было, что он рад опозданию парома, поскольку смог еще раз увидеться с нами. Говорить было особенно не о чем, мы просто смотрели на море, изредка подавая реплики вроде: «Да, скоро уже придет, минут пятнадцать осталось». Но о.Виталий не уходил, следуя золотой русской традиции — дождаться, пока гость удалится с глаз долой.
Наконец, слева, из-за мыска, появился паром. Попрощавшись с о.Виталием, мы взбежали на шаркающий о бетон железный настил. С верхней палубы нам приветливо махал рукой Алексис. О.Виталий уже ушел восвояси с пристани, но я успел заметить среди деревьев его плотную фигуру.
Берег стремительно удалялся. Накинув капюшон, я долго разглядывал купола церквей, колокольню с часами, свечи кипарисов, зеленые крыши корпусов, старую лесопильню, прямоугольник склада с темными прямоугольниками окон.
Если бы мне дано было узнать, какая судьба уготована этому заброшенному на чужбину приюту русских душ, взыскующих истины и благодати...
Александр Полещук | Фото иеромонаха Виталия и автора
Греция, Святая Гора
