В последний раз мы погружаемся у скалистого мыса Марфа в Южном проливе Комино, между островом Комино и северо-западом Мальты. По подводному каналу, постепенно выплываем на глубину. Наш двадцатилетний инструктор-норвежец Андрее Дол, глядя глаза в глаза сквозь слой воды и стекла масок, спрашивает каждого условным знаком: «О'кей?» и отдает команду: «Следуйте за мной».
Он плывет, сложив на груди руки и работая ластами, струятся его светлые волосы; за ним — три аквалангиста, и над каждым восходит столп расплющенных воздушных пузырьков. За резким срезом дна разверзается синяя бездна, пугающая и влекущая. Мы от нее уходим и медленно проплываем на восемнадцатиметровой глубине над скалистой долиной.
Что-то нереальное происходит со мной... В чудесной невесомости, без усилий, я парю в туманной неве. Парю над скалами с колеблемыми травами, над узкими проливами между скалами, над гротами и песчаными долинами. Это похоже на полет во сне.
Вдруг широкие солнечные лучи пронизывают толщу вод до самого дна. И в мгновенном прозрении я обнаруживаю огромное пространство вокруг. Все оно преображено светом, наполнено жизнью и движением — рядом, впереди, подо мной в светящейся прозрачной голубизне парят несметные стаи рыб.
Небывалая прозрачность поражает глаз отчетливостью форм, линий, красок — жизнь, о существовании которой я до сих пор не догадывалась, завораживает, как разноцветные вспышки в Зазеркалье калейдоскопа...
Электрически-синие мальки повисли, как облако мотыльков. Затаив дыхание, приближаюсь, вхожу внутрь облака. Вызванные каким-то едиными импульсами порывы стаи порождают синее мерцание. А сквозь него, словно в огнях святого Эльма над заблудившимися парусниками проходит флотилия красных рыбок.
В прозрачной голубизне ходят по кругу косые столпы света, переливают блики и тени. Сквозь них движутся стаями маленькие и большие рыбы, каждая на своем уровне погружения и в среде себе подобных, — как и мы на земле.
А вот и те, встречи с кем я так ждала: из-под поверхности моря, похожей с изнанки на колеблемую полупрозрачную пелену, уходит стайка, сотворенная из невесомого сверкающего листового серебра. И непремейно нужно догнать ее, увидеть вблизи печачьный черный глазок. Хочется рассмотреть, как пунктирные прочерки — по дуге вдоль всего тельца — повторяют линии овала. Хочется запомнить, как они сходятся в черное пятнышко у хвоста и снова расходятся пучком линий хвостового плавника.
Зачем такой изысканностью наделены существа, скрытые в безднах вод от тех, кто способен эту красоту видеть? На фоне песчаной долины, как на голубом экране, стайка становится почти незримой, только оживают на песке ее скользящие тени. А в глубине с царственной медлительностью следует своим загадочным путем между стеблями трав небольшая флотилия этих серебряных рыб, уже обретших весомость и плотность, но не утративших совершенства форм.
Их обводами и чистым серебряным блеском на фоне матовой синевы я восхитилась в мой первый день на Мальте. Я ждала владельца школы подводного плавания «Syrand» и ее лучшего инструктора — Лоуренс Спанола еще не вернулся с погружения.
Его жена Рита, целые дни проводившая в школе вместе с их двумя детьми, предложила мне посмотреть книгу «Мальтийские острова». Несколько дней я не могла насмотреться на великолепные фотографии обитателей шельфа, планы подводных маршрутов с рельефами дна и затонувшими кораблями, пока не приобрела этот путеводитель по двадцати восьми наиболее интересным местам погружений у берегов архипелага — островов Мальты, Гозо и Комино.
Автор книги — Нэд Миддлетон, майор британской армии, превосходный дайвер, за год до меня посещал Странд-центр и месяца два почти ежедневно погружался в окрестные воды. Его отличная техника сохраняет синий свет и сияние глубин, живое разнообразие рыб и цветовую роскошь подводных пастбищ.
Обитателей моря Нэд запечатлевает с симпатией и выразительностью, подмечая забавные, подобные человеческим, выражения их «лиц». Вот низколобое и толстогубое существо, похожее на сома, от удивления раскрыло рот с отвисшей нижней губой. А вот оно поджало губу с тупым начальственным высокомерием. Красный омар и рачок-отшельник демонстрируют сложную аппаратуру своего неусыпного дозора: омар вытянул длинные антенны, рак высунул глаза-телескопы и угрожающе раскрытую клешню из-под створок раковины, захваченной под убежище и поставленной шалашиком.
Потом, встречая под водой серебряную рыбку, я уже знала, что это saddled seabream с единственным черным пятном у хвоста. А похожая на леща рыба с золотыми полосами по серебряному эллипсу — это салема. И большеглазую летучую рыбку, ярко-красного кардинала или темно-красную морскую звезду, черные игольчатые шары морского ежа я узнавала как знакомых Нэда, будто он уже представил нас друг другу, ожидая взаимного доверия и доброты. Его любовь к морю расходилась волнами от пульсирующего сердца к другому через прохладные толщи вод.
Такие волны — сначала из открытых просторов свободной стихии, потом из мира безмолвия — давно размывают мои земные берега. И однажды нечаянная волна этого прибоя настигает — от подводной экспедиции Жака-Ива Кусто или океанариума в Монте-Карло, от «Голубой бездны» Люка Бессона — и уносит меня в море. Тогда опять становится очевидным, что только привычка, обыденность или усталость ставят для нас пределы в беспредельности мира, что невозможное — возможно и за глубиной обнаруживает себя бездонность.
Конечно, прежде чем раскрылись эти врага в неведомый мир, пришлось претерпеть некоторые подводные мытарства без явного удовольствия, а только в силу их неотвратимости. Сначала доброжелательная Рита разыскала для меня маску с диоптриями и ласты небольшого размера. Остальную подводную экипировку Андрее выгрузил из машины на набережной Сент-Пол'з-Бей.
Я оказалась гораздо старше своего наставника и каждого из юношей и девушек в группе. Но это уже не могло удержать меня от намерения погрузиться вместе с ними на дно залива, названного в память о потерпевшем здесь кораблекрушение апостоле Павле.
Сознавая торжественность посвящения, я облачилась в короткий гидрокостюм и затянула ремень со свинцовым грузом по бокам. Поверх надувного жилета, призванного обеспечить плавучесть на любом уровне погружения, был закреплен и воздвигнут на мою спину баллон со сжатым воздухом. Пошатываясь под его тяжестью, я двинулась к набережной, еще не понимая, как мне предстоит с каменных плит попасть во взволнованные воды.
Андрее показал, как просто это делается: придержать рукой надетую маску и зажатый во рту загубник дыхательного шланга, другой ладонью прикрыть затылок, чтобы в него при прыжке не ударил винт баллона, и шагнуть вперед. Он сделал этот шаг; мои соученики не без колебания один за другим его повторили, со всплеском и брызгами плюхнулись в воду и уже покачивались на волнах. Мне ничего не оставалось, как, презрев свою психологическую неподготовленность к столь резкому переходу в мир иной и физиологическую дрожь в ослабевших коленях, последовать за ними.
А оказавшись на ветру и волнах в плавучем кругу с инструктором посередине, я обнаружила, что ничего не понимаю из его беглой английской с норвежским произношением речи. Возможность коммуникации отчасти наладилась только после погружения: на глубине и норвежец, и голландцы перешли на простые условные знаки международного подводного языка. «О'кей?» — спрашивал он, поднимая правую руку с сомкнутыми в букву «о» большим и указательным пальцами, знаками отдавал команды «стоп», «вверх», «вниз», «смотрите на меня и повторяйте мои действия».
На второй день, на глубине четырех метров, едва я возвестила, что все отлично, и Андрее отвернулся, я вдохнула соленую воду, не сразу осознав, что во рту у меня больше нет загубника. Всеми средствами обращая внимание на бедственность и потерянность моего состояния, я одновременно пыталась всплыть. На поверхности рассмотрела загубник: один из двух пластмассовых выступов, которые пловец зажимает в зубах, был откушен — дыхательная трубка выпала у меня изо рта под собственной тяжестью. Не я была виновницей этого прискорбного обстоятельства, но на дне морском оказалась к нему не готовой.
Зато, едва я отдышалась, мы начали упражнения на эту тему: нужно было уже по доброй воле отпустить дыхательный шланг, задержать дыхание, поворотом тела набок и точным движением закинутой руки извлечь шланг из-за спины, снова зажать в губах и подачей воздуха освободить от воды.
Позже, совсем другими глазами перечитывая книги Кусто, я с удовольствием узнала, что с таких упражнений и начинались первые школы аквалангистов. Мы снимали под водой акваланг, маски, жилет с баллоном и там же надевали их. Плавали по компасу, всплывали и уходили на глубину, спасали аквалангиста, у которого будто бы кончился воздух. А наш инструктор показывал, как можно уравновеситься в подводном пространстве даже в позе медитирующего йога.
Теперь я вправе ободрить всякого новобранца быстро вырастающей в числе и вооруженности подводной гвардии словами Лоуренса, что «это совсем не страшно и никогда не поздно».
Очередная группа дайверов отправилась на Сент-Пол'з-Бей уже без меня. В опустевшем классе, где показывали в эти дни учебные фильмы, мы с Лоуренсом сидим за партами друг против друга и пьем кофе. Лоуренс сдержан, но открыт в общении и к нему располагает. Темноглазый и темноволосый мальтиец лет тридцати пяти, в светлой футболке, подчеркивающей смуглый загар, он всегда выглядит так, будто только что вышел из воды и полон свежих сил.
Вчера Андрее принял экзамены у нашей группы, я ответила на сорок из пятидесяти письменных вопросов и получила международный сертификат РАDI — Профессиональной ассоциации дайверов-инструкторов, — дающий право на погружение до восемнадцати метров в открытых водах. От полноты сердца я благодарю Лоуренса и говорю, что это одно из трех событий в моей жизни, которыми я горжусь.
Вторым было получение диплома Американской ассоциации парусного мореплавания на право одиночного каботажного плавания пол парусом.
А первым навсегда остался незабываемый сквозной арктический рейс. В навигацию мы прошли из Владивостока в Мурманск на старом торговом пароходе типа «Либерти». Такой рейс — по всем морям, омывающим наше просторное отечество, с тайфуном в Охотском море, с заходами во все порты, с ледовой проводкой каравана по Северному морскому пути сквозь поля айсбергов — выпадает однажды даже на долю капитана за целую жизнь...
На стенах вокруг — карты моря и плакаты с собранными на малой плоскости обитателями глубин. Лишенные свободы и тайны, они совсем не похожи на чудесные в своей стихии существа. На бумаге они подобны словам, которыми я стараюсь их описать, условным знакам подводного языка...
Лоуренс говорит о подводных мирах Хургады и Шарм-эль-Шейха на Красном море, тревожа предчувствием новых погружений. Четыре года он был инструктором на Большом Барьерном рифе в Австралии, куда мне уж никак не добраться. Рассказывает о гигантских черепахах и акулах, о зарослях кораллов, протянувшихся на две тысячи километров, о том, как однажды, увлеченный погоней за стайкой рыб, едва не погиб в лабиринтах затонувшего корабля.
У родных мальтийских берегов он погружался на глубину в пятьдесят пять метров, где все становится зеленым. Только на его памяти нетронутых мест здесь остается все меньше. Почти миллион туристов приезжает в год, вырастают отели, фабрики для опреснения воды, которую пьют жители острова, потому что на нем нет ни рек, ни источников: все это угрожает подводной фауне. Но он показал и десяток еще нетронутых мест на светло-голубой карте шельфа, где волнистой линией обведены рифы, цифрами обозначены перепады дна, крестиками — скалы.
— Что, прежде всего, привлекает вас в дайвинге?
— Мне нравится открывать людям подводный мир, учить ориентироваться в нем... На лето приезжают инструкторы из Австрии, Англии, Норвегии, дайверы собираются со всего света — это мое общество, моя среда.
— Но я спросила о самом подводном мире...
— Ощущение свободы... — Лоуренс подбирает весомые слова. — Безмолвие... Покой... Красота.
— А на земле чем вы любите заниматься?
— Иногда ловлю с берега рыбу, — смеется он. — Я родился на Мальте и насколько себя помню — помню с маской и трубкой.
Остров был еще колонией Англии, и когда Лоуренс вырос, он посещал школу дайвинга при британской армии, окончил курсы инструкторов. После возвращения из Австралии основал свою школу. В лучшие месяцы сезона — июль, август, сентябрь — ее посещают до тысячи человек: за пятнадцать лет — целая армия дайверов.
— И никто не утонул, не случилось никаких роковых происшествий?
— Никаких.
— Меня пугали тем, что в этих водах есть акулы... Откуда же их столько у вас на рыбном рынке? — повторяю я коварный вопрос людей, отговаривавших меня от безумного предприятия.
— Рыбаки уходят за многие мили... там добывают больших тунцов, меч-рыбу, попадаются и акулы. А я их встречал только в австралийских водах.
— Вы и теперь часто погружаетесь? Это тяжело?
— Нет, два погружения в день, часа по полтора... это хорошо. Это моя жизнь. И я все еще радуюсь ей.
В его темных глазах я вижу покой, вкусить который мне тоже было дано в море, пусть ненадолго, как можно пригубить чашу, полную до краев.
Может быть, по природной бесконечности своей душа всегда ощущает недостаточность земной жизни? На земле ей тесно, грязно и пресно. Уставшая от озабоченности и суеты, от смятения чувств, в тайне она жаждет освобождения.
И вот она погружается в нездешний покой, как среду обитания... Безмолвие и благодатный свет озаряют в ней самой сокровенные прежде глубины. И душа парит над ними, как будто уже навсегда освободилась от тела, преодолела тяжесть земной памяти и земного горя.
А возвращается уже иной — омытой, исцеленной, благодарной Великому Художнику за неисчерпаемую полноту и красоту сотворенного для нее бытия.
Валерия Алфеева
