– Памятники Пушкину, Кутузову я ставил. Дважды герою летчику Степаняну, когда памятник свалили в Клайпеде, я перенес к нам и поставил. Памятник Канту – я оплатил постамент...
У полковника в отставке Одинцова за плечами 35 лет службы военным строителем. Он надевает кепку. Хотели посмотреть собор? Его собор. Игорь Александрович – директор фирмы «Кафедральный собор».
Этот храм – тоже символ Кенигсберга. Багровый кирпич, пиршество стрельчатой готики, круглая башня, с высоким, заостренным колпаком, вскинула навстречу рваным бегучим тучам флюгер-русалку. Век – четырнадцатый. Еще и усыпальница прусской знати. Стоял в руинах. А теперь – точнейшие в области, по компьютеру выверяемые куранты отмечают час не только стрелками-трилистником и пламенеющим солнцем, но и нотами городского гимна; устроены две часовни – православная и протестантская; по крутому скату крыши – снизу, как букашки, – ползают мастера-медники, кладут по дощатому перекрытию, по черной простыне полиэтилена тускло-розовые лист за листом.
Хотя, конечно, раньше была черепица. Но медная крыша – намного легче. И можно класть ее на железный каркас. По крайней мере, восстановлен исторический силуэт. А будет – Культурно-духовный центр.
– Вы заметили, что крыша горбатая? – показывает Игорь Александрович.
– Теперь заметил.
– Как строить – предписывал орден, – продолжает Одинцов, – и Великому Магистру, видимо, не хотелось получить под боком еще одну твердыню – оплот епископа. И сперва тому удалось возвести лишь нынешнюю, заалтарную часть, а спереди – только башенку. Но десятилетия спустя, на деньги от индульгенций, стали возводить середину, и выяснилось: разница по оси – в полтора метра, а по высоте – два с половиной...
К заалтарной части лепится небольшая галерея с квадратными красноватыми колоннами. К тяжелому серому надгробию прислонены букеты цветов в целлофане. Посетители фотографируют надгробие и сами фотографируются рядом с ним. Выше, на стене, надпись: Иммануил Кант.
– Это отсюда нацист Розенберг доставал череп философа, чтобы измерить эталон истинно арийского происхождения?
Одинцов рассеивает заблуждение:
– В 1880 году вскрывали могилу Канта в заалтарной части. Потом останки положили в оловянный гроб и вставили в металлический, накрыли базальтовой плитой и водрузили это надгробие. Как разобрать такую махину? Розенберг мерил по слепкам.
– А в 1880-м?
– Потеряли останки. Была комиссия, человек двенадцать: архитектор, врач, патологоанатом... Сперва раскопали один скелет. Чья-то дочь опознала отца. Дальше нашли останки старика: сгорбленный, левое плечо ниже правого. По этим и другим признакам – Кант...
В башне собора была до войны знаменитая библиотека Валленродтов – старинные фолианты, глобусы, диковины, привезенные из дальних странствий. Почти все после войны сгинуло. Игорь Александрович устроил здесь музей собора и музей Канта.
По крутейшим деревянным лестницам карабкаешься из зала в зал, и захватывает тебя прекрасный старинный город. Элегичные лодки на замковом пруду; желтым солнцем озарены густые кварталы набережной, разведен мост на Преголи, и трубастый буксир радостно тащит баржу с оранжево-срезанными бревнами. Еще ярче россыпь красных крыш на изображении, помеченном годом 1613-м, а впереди багровеет замечательный собор...
В зал на самой верхушке башни входят только со служителем: мемориал. Свет окон рассеян нежными, прозрачными занавесями. Тут пусто, и только посредине, чуть свысока, – канонический бюст Канта. У стены – гипсовый слепок лица. И есть разница. Бюст – это спокойное остроумие, это «звездное небо надо мной и нравственный закон во мне». А слепок – лицо того согбенного человека с тросточкой, который всегда, в один и тот же час, проходил по улицам Кенигсберга, улыбаясь чему-то своему...
