Ночью, пока я на веранде сидел, дождь шуршал в листьях и мысли были мрачные – то ли магнитная аномалия разыгралась, то ли в Москву скоро, там вообще холодрыга, вот-вот снег пойдет. Немного развеялось утром, пока бежал к нэллиному фургончику. Разменял последнюю, счастливую стогривенную, помидоров накупил, сметаны да еще для меня сваренную, по предварительному уговору, курицу. Возвращаюсь. Что такое? Мир переменился – все сияет, сверкает, трава трещит, деревья чирикают, небо такое прозрачное, будто его и нет, только по краям холмов вьются легкие белые перышки – там, верно, Нэлли все утро кур ощипывала. Слышно, и море успокоилось, а позавтракать можно и на берегу, не упускать же такой денек.
Прибегаю – в «моих» владениях появился незнакомец. Оккупировал место напротив «Левинсона-Лессинга», разложил краски, водит кистью, не замечает меня. А на холсте у него уже вся скала в утренних тонах. Нет, замечает, глазом сердито косит – мешаю.
Невысокого роста, лицо круглое, глаза острые, черные, с хитринкой. Зовут Сережа Кветков. Разговаривать не любит, а когда говорит, точно кистью водит – словами-мазками:
– Карадаг?.. Как его определить... ну черт, красивый, Нет, сказочный. Нет, красками точнее. Его надо написать. Сюда забрел случайно: думал, до вечера попишу и уеду. Остался на год. Тут пастухи зимовали. В хижине. Ее нет теперь. Она в памяти. Маленькая дверь, маленькое окно, стены из камня, неотесанные. Спали на травах. Как в сказке, в «Хижине Людоеда». Две козы были, Марта и Сара. Сара исчезла. Зимой, в тумане. Зимой, когда идут с моря туманы, идешь по хребту – одна тропинка, остальное – ничто… А запах чабреца! Особенно на Троицын день… Вот туманом бы все это написать. Краски – это не материал…
