Заключительная глава книги «Шаг за грань возможного»
12 июня 1995 года. Нас ждал последний штурм. В те часы было не до дневников — мы ничего не записывали. Но даже сейчас, когда прошли месяцы, события того дня живы в памяти, словно он был вчера. Порой при встрече мы вспоминаем те последние часы во льдах — перебивая друг друга, выуживая из памяти все новые и новые детали, как будто хотим еще раз пережить те минуты... Наверное, мы так и расскажем вам о последнем дне экспедиции — может, немного сумбурно, но...
Миша: — Ночью лед был немного сжат, но днем льдины медленно начали расползаться. Мы обходили одну трещину, как тут же путь пересекала другая, а там появлялась и третья, и четвертая... В глазах рябило от этих бесконечных трещин.
Ричард: — Но все-таки кое-как мы с ними справлялись. До тех пор, пока нам не попалась одна маленькая, но упорная трещина. Раньше, обходя препятствия, мы шли и вправо, и влево, но только не назад, а тут эта трещина вдруг повела нас на север... Минул один поворот, второй, а трещине все не видно было конца. И нам это надоело.
— Давай надуем лодку, — предложил я Мише.
Миша: — Конечно, было страшновато — лодка казалась такой тонкой, ненадежной. Десятиметровое пространство от берега до берега было забито снегом, пропитанным влагой. Идти по такому месиву было невозможно, но и плыть... Однако Ричард решительно вытащил лодку, которую шутливо называл — наш «Фрам». В конце концов, он в нашей маленькой команде был лучшим гребцом. Ричард сел в лодку и стал разгребать лопатой снег. А я смотрел на эту снежно-водную переправу и каждую секунду ждал: «Вот сейчас лопнет, вот сейчас...»
Но все прошло благополучно. Сначала переправился Ричард, потом я погрузил вещи в лодку, а Ричард подтянул ее к себе, и я оказался на противоположном берегу.
Обычный для Севера пейзаж окружал нас — торосы, снега... Но вдруг я взглянул вперед и за плечом Ричарда (он шел впереди) увидел вдали какой-то необычный лед — он был неестественно голубого цвета.
Ричард остановился на пригорке: «Миша, подойди сюда!» И по тому, как дрогнул его голос, я понял: случилось что-то чрезвычайное.
Ричард: — Это была земля... Облака висели низко, они закрывали горы. Но солнечные лучи все же нашли дорогу среди туч и упали на береговой лед. Наверное, существовало какое-то преломление света, может быть, вызванное разницей температур между снегом, морским льдом и землей. Но лед был голубым... Когда мы поняли, что это ЗЕМЛЯ, то вдруг рассмеялись. Мы, словно безумные, хохотали минут пять. Это был смех-истерика, и когда первый приступ хохота прошел, на глаза навернулись слезы...
Миша: — Мы впервые увидели землю, впервые после нескольких месяцев разлуки... До этого момента мы шли в никуда. Нет, мы не забыли о конечной цели нашего путешествия и знали, что там, на юге, нас ждет избушка на острове Уорд-Хант. Но вдруг мы увидели тот дальний берег, к которому шли долгие дни через морозы, льды, трещины... И теперь, чтобы идти к нашей цели, нам не нужно было смотреть на компас — вот она, земля, рукой подать... На самом деле до берега было неблизко. Но мы шли и смотрели на нее, шли и смотрели. И единственное желание владело нами — бежать и не останавливаться. Но вдруг опустились облака и закрыли землю... Черт бы побрал эту облачность! Стало грустно и вновь одиноко.
Ричард: — Да, было трудно остановиться, когда все существо стремилось к берегу, к суше. Однако разум оказался сильнее эмоций — нужно было остановиться, а не рваться из последних сил.
Долго искали место, чтобы поставить палатку. Хотели, чтобы снег был более твердый и ровный, чтобы не спать на кочках. Переходили с места на место... Без лыж было трудно таскать сани по глубокому, влажному снегу.
Накануне спали 6 часов. А сегодня кое-как продремали лишь час. Но окончательно прийти в себя все же было непросто — в первые минуты хоть спички в глаза вставляй.
Миша: — Уже почти засыпая, вдруг вспомнил, как в первой половине дня пересекали очередную трещину, забитую снегом. Ричард попытался опереться на палки, и вдруг они погрузились в какую-то снежную пучину. Целиком, до самых ладоней! Мы даже сфотографировали это — палки, ушедшие в снежное болото...
Ричард: — Да, было ужасное ощущение, словно под ногами нечто, вообще непригодное для ходьбы. Никакой уверенности, делаешь шаг и боишься, что ухнешь в воду.
Миша: — После отдыха я не удержался и первое, что сделал, — взобрался на ближайший торос. Позвал Ричарда. Он должен был увидеть это: вдали, среди льдов и снега, чуть выступая перед береговой чертой, лежал остров Уорд-Хант.
Ричард: — Я взобрался на торос, встал рядом с Мишей и увидел остров. Его невозможно было перепугать ни с каким другим островом: гору, которая возвышается на Уорд-Ханте, по диагонали пересекает разлом, забитый снегом, поэтому издали хорошо видно, как черный склон рассекает белая лента.
Наверное, это было самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел: треугольник с белой полосой...
Мы пошли. Хотелось идти только прямо, только по кратчайшему маршруту, связывающему две точки в океане — двух полубезумных от усталости людей и остров.
В течение нескольких ходок мы продвинулись основательно — лыжи отлично скользили по присыпанному снежным порошком льду. Но ничто в Арктике не продолжается долго, тем более хороший лед. Вскоре мы попали в побитый, раскрошенный сжатиями лед.
Миша: — Мы называли такие места — ледовые реки. Огромное пространство отдельных льдин, разбитых на куски. В любое мгновенье это месиво могло расползтись по швам. Иногда льдины смерзались в безумном нагромождении...
Снег стал вязким, скольжение ухудшилось — казалось, килограммы снега прилипли к нашим лыжам. Мы уже не ехали, а с трудом переставляли ноги. Почти два месяца мы чувствовали, что ноги наши тяжелые. Я знал, что «забитые» ноги не смогут долго выдерживать нагрузку. Идти долго — да, сможем. Но нести груз — нет. А тут к весу снаряжения и нашей усталости прибавились еще и снежные гири на лыжах.
Ричард сказал: «Я теряю веру...»
Ричард: — И вправду, мне казалось, что мы продвигаемся так медленно, что не успеем к самолету, который через 20 часов должен был прилететь на Уорд-Хант. Но Миша постоянно твердил: «Прогресс есть. Видишь, гора постепенно увеличивается». Но это было похоже на самовнушение.
Миша: — Мы делали тяжелую, но малоэффективную работу. Значит, нужно было остановиться, не было смысла окончательно выбиваться из сил. Был полдень, и логичней было бы дождаться ночи, температура понизится, и снег станет другим.
Ричард: — Наверное, это был наш последний лагерь. Приближалась последняя ходка. Удивительно, что после стольких дней на льду нам приходится драться с Арктикой до последней мили.
Миша: — Да, последний день начался неудачно. Снег по-прежнему налипал на лыжи. Наверное, пришло время привыкать к тому, что даже в ночные часы температура вряд ли будет отрицательной. Значит, нужно забыть об удобном снеге и о хорошем скольжении... Вдруг я вспомнил, что в детстве, когда у нас не было специальных мазей для лыж, мы использовали обычную свечку.
Ричард: — Руками очистили поверхность лыж, немного подсушили и стали растирать свечной воск. После этой нехитрой операции лыжи стали скользить замечательно! Тут рассеялась белая мгла, и мы увидели, что остров стал ближе. Но едва воодушевились, как снова попали в полосу ледовых рек. Было очень тихо, три утра. Арктика выглядела поистине прекрасно. В полуночном свете (впрочем, его не отличишь от дневного) мы увидели, что трещины совершенно не двигались, и это было необычно, потому что именно ранним утром они начинали обычно открываться. И я сказал Мише: «Похоже на то, как Пушкин описывал Спящего великана. Если будем шуметь, то разбудим его, и тогда трещины начнут открываться». Миша ответил: «Да, нельзя громко разговаривать».
Но где-то позади уже слышался глухой шум — это начал двигаться лед. Однако мы немного опережали надвигающуюся лавину...
В какой-то момент я вдруг потерял уверенность: нас и найти-то будет невозможно среди этого хаоса, да и ни один вертолет не сможет сесть на изрезанный трещинами лед... Вокруг все было разломано, все время приходилось перебираться с одной льдины на другую, иногда просто некуда было идти. Мы метались из стороны в сторону, вправо, влево...
Миша: — Скоро должен был прилететь самолет, а наша скорость катастрофически падала — теперь мы с трудом проходили меньше мили за ходку... И тут, не сговариваясь, мы остановились для того, чтобы избавиться от ставшего лишним снаряжения.
Ричард: — Мы выбросили сани, котелки, внутренний слой палатки, запасную печку, спальные мешки и коврик, личные вещи, нижнее белье, запасные палки и лыжи, почти всю аптечку, видеокамеру «Сони», запасные видеокассеты, термос... 40 минут разбрасывали по снегу вещи — это уже не нужно, это выбрасываем, это оставляем... Как только двинулись в путь без саней, лишь с рюкзаками, то сразу же смогли увеличить скорость почти вдвое.
Внезапно уткнулись в почти вертикальную трехметровую ледяную стену — мы назвали ее Великой Китайской стеной. И только взобравшись на нее, поняли, как замечательно, что у нас уже нет саней и не нужно их втаскивать за собой на это трехметровое препятствие.
А после стены мы попали в огромное море с плавающими кусками льда. Нужно было мгновенно принимать решение — выбрать именно ту льдину, на которую можно опереться, но опереться лишь на мгновенье, задерживаться нельзя было ни на секунду — ледяные комки мгновенно погружались в воду. И в умении выбирать путь Мише не было равных.
Миша: — Да, если Ричард лучше чувствует место, где нужно переходить трещины, то я больше разбираюсь в льдинах. Мы прыгали с льдины на льдину, словно среди болота — с кочки на кочку. Я предложил переходить такие места необычным, как бы стелющимся шагом — немного похожим на движения конькобежцев. Мы скользили по ледяным кускам на полусогнутых ногах, очень быстро — стоило задержаться на мгновенье, как хлипкий островок тут же тонул...
Мы летели к берегу. Уже совсем рядом был шельфовый ледник, мы уже видели старую палатку, в которой когда-то жили гляциологи... До берега оставалось около двух миль. Я хотел попробовать лед, наклонился, чтобы ткнуть впереди палкой, но неожиданно скатился вперед и оказался по пояс в каше из снега, льда и воды. И не зря я сравнивал это месиво с болотом — и впрямь меня стало постепенно засасывать все глубже и глубже... Кое-как я подтащил себя к берегу, вцепился руками в кромку льда: «Ричард, я не смогу вылезти. Боюсь потерять лыжи...»
Ричард: — Я стоял и в оцепенении смотрел, как Миша уходит под лед. Но это продолжалось лишь мгновенье, я быстро пришел в себя. Было ясно, что выбраться Миша сможет, но лыжи его останутся в воде. А ведь запасных у нас уже не было... Подобраться ближе и помочь ему я не мог — слишком уж тонким был лед. Пришлось соображать быстро: я схватил лопату и набросал один на другой несколько кусков льда, сверху положил свои лыжи и лег на них. Засучил рукава, подсунул руку под лед.
Миша: — Мне было не до смеха — я уже начал немного мерзнуть, но картина была очень забавной: один горе-лыжник в воде по пояс, а другой пытается верхнюю половину своего туловища запихнуть в ледяную воду... Я уже стал бояться, что Ричард вот-вот целиком ухнет в воду. Наконец он нащупал лыжи и извлек их из водяного плена. Я вылез. Мокрый. Ко всему еще и ветер поднялся, но сушиться было некогда. Нужно было идти вперед.
Ричард: — Вокруг была настоящая каша из воды и снега... Но мы ясно видели берег, и казалось — ну вот, за этим торосом, выйдем на шельфовый, крепкий лед.
Миша: — Я взобрался на огромный бугор льда — я лидировал — и вдруг вижу, что впереди, в нескольких шагах, начинается совершенно гладкий лед. Подъехал Ричард: «Чего стоишь?» Я сказал вдруг дрогнувшим голосом: «Да вот... Ледник...»
Было 7 часов 2 минуты.
«Ричард, становись рядом!»
И мы вместе съехали на ледник острова Уорд-Хант.
Ричард: — Мы съехали вместе с пакового льда на материковый лед. Не удержались и заплакали. Мы рыдали друг у друга на плече и пытались несколько раз сказать: «Мы сделали это... Мы сделали это!» Но спазмы перехватывали горло...
Кончено. Мы еще немного поплакали. Миша, с присущей ему рассудительностью, тут же сказал, что он плачет оттого, что испытывает облегчение после сильного стресса. Мне вообще-то было все равно, меня причины не волновали. Это просто случилось, и все.
Миша: — Впервые за многие недели мы расслабились. Присели на шельфе, перекусили. Удивительно, но мы финишировали в 200 метрах от того места, где стартовали... Было 15-е июня. Мы опоздали к предполагаемому времени финиша всего на 7 часов и 2 минуты...
Ричард: — Надо было пройти еще три мили до избушки. Шельфовый ледник был похож на купол, и нам предстояло вначале взобраться на его вершину. С подножья ледника мы поползли вверх. Точнее, пополз только я. Миша полетел вверх словно на крыльях. Я отстал. Шел и думал: «Черт возьми, откуда у него столько энергии? За последние 8 дней мы спали всего 20 часов...»
Миша: — Я и в самом деле просто взлетел на холм. Какое-то вдохновение снизошло. Ричард отстал метров на тридцать и, когда подъехал, спросил: — И куда это ты так рванул?
— Да вот, хотел проверить — в какой физической форме нахожусь.
За 45 минут мы доехали до нашей избушки. Я воткнул лыжи в снег:
— Дело сделано!
Ричард: — Когда мы вошли в избушку, то, к изумлению своему, почувствовали, что в ней натоплено! Оказалось, сотрудники национального парка прилетали сюда накануне и, зная, что мы должны финишировать, включили отопительный прибор. Это было неожиданно и очень приятно.
Миша: — Когда мы вышли из избушки, то я заметил, что Ричард идет как-то странно — его бросало из стороны в сторону, словно он выпил. Я попытался взглянуть со стороны и на себя — моя походка мало отличалась от зигзагообразных выпадов моего напарника. Ноги стали отказывать. Едва доковыляли обратно до избы. Мечтали последние дни, как на острове поедим блины, попьем кофе... Но сил на блины уже не осталось. Ричард предложил: «Миша, давай поспим...»
Стянули с себя мокрую одежду, влезли в сухие спальные мешки. И проспали ровно полтора часа...
Ричард: — Но как мы вставали? Мы выползали из своих мешков, словно два инвалида. Едва собрали вещи, как услышали шум самолета.
Миша: — Выбежали из избушки. Над островом висела низкая облачность, но где-то там, за серой пеленой, гудел самолет! И вдруг, почти перед нашей избушкой он вынырнул из облаков. Я стал прыгать, махать руками, словно обезумевший...
Самолет сделал круг и пошел на посадку. Мы побежали на взлетно-посадочную полосу. Самолет остановился, появилась фигура второго пилота... И вот открылась дверь. Две тоненькие фигурки отделились от самолета и побежали нам навстречу. Это были наши жены. Оля и Жозей.
Ричард: — А следом из самолета вышли наши друзья и канадские журналисты. Жозей привезла шампанское и клубнику, несколько сортов великолепного сыра, холодные отбивные, ветчину, копченое мясо... Все это пахло восхитительно... Но, увы, наши обожженные солнцем, морозом губы и язык, не чувствующий ничего после горячей пищи, которой его обжигали на протяжении последних нескольких месяцев, потеряли всякую способность различать — где торт, а где колбаса. Все имело один вкус. А точнее — не имело никакого вкуса. И еще две недели мы не ощущали вкуса еды.
После первых тостов за нашу победу ребята установили памятный знак в честь перехода. Бронза и сталь. Надеюсь, что этот небольшой памятник простоит на острове тысячу лет.
Все, что я могу сказать — мы сделали это.
Я выдохся. И не скоро смогу тронуться в какой-нибудь путь. Не осталось даже мускулов под кожей. Я так устал... Я устаю, даже когда поднимаюсь в своем доме по лестнице. Что еще сказать?.. Это невероятное путешествие. Восхитительное путешествие. Часто я думаю, что никогда в жизни не буду работать также тяжело, никогда не буду также много страдать. Важно, что со мной рядом оказался настоящий человек. Мы с Мишей были одной командой, а это сильнее, чем один плюс один.
Прошло время, но Арктика все еще держит меня. Стоит мне на мгновенье прикрыть глаза, как я снова вижу себя на льду океана, продолжаю бороться за каждый метр. Я уже вижу шельфовый ледник и остров близко, но вокруг слишком много открытой воды, трещин, и снова — в который раз! — нужно идти в обход, карабкаться на торосы, сооружать из снега мосты... И мне никак не удается приблизиться к берегу.
Но... Мы сделали это!
Михаил Малахов
