Кто же не вальсировал пред Графской пристанью в золотые деньки? Кто не прощался с любимым городом перед дальним походом в предрассветный туман? Еще совсем недавно певучая медь духового оркестра, игравшего по субботам на площади Нахимова, зазывала парочки в плавное кружение. Вальсировали в основном пожилые люди — те, кто отстоял и отстроил город на переломе века. Теперь по субботам они приходят сюда с флагами и транспарантами: «Россия, вспомни о нас!» «Севастополь — город, русских моряков!» Они не танцуют, они стоят, негодуя и протестуя. Стоят вместе со своими былыми изрядно обветшавшими кораблями — у последней черты жизни, у глухой стенки причального фронта: «Спасите наши души!» «Так отстаивайте же Севастополь!»
Последняя фраза изречена адмиралом Нахимовым с предсмертным вздохом. Бронзовый флотоводец взирает с высоты своего постамента на свои собственные, начертанные белым по красному слова, на тех, кто поднял их над головами... За его спиной — белый гребень колоннады Графской пристани. В просветах между суровых дорических колонн виднеются эсминцы, ракетные катера, а еще дальше — за Павловским мыском — плавбазы, водолеи, буксиры — плавучий тыл бывшей средиземноморской эскадры. Это мои суда. Суда-письмоносцы. Когда-то все они ходили в Средиземное — в Великое Море Заката, как называли его древние греки, — чтобы снабжать корабли, которые по году несли там боевую службу в ежеминутной готовности вступить в бой, пресечь любую враждебную попытку натовского флота. И мы встречали их, севастопольских посланцев Родины, в назначенных точках рандеву, и больше пресной воды жаждали писем, что перебрасывали нам на палубы в больших бумажных мешках.
Теперь и они на приколе. И каждый раз, въезжая в Севастополь и читая их имена из вагонного окна, будто получаешь весточку из далеких морей: «Борис Чиликин», «Березина», «Абакан». «Бубнов», «Имантра»...
