О ракетоносце на воздушной подушке «Бора» я был наслышан еще в Москве. С разрешения командующего Черноморским флотом адмирала Виктора Кравченко отправляюсь на другой берег Северной бухты — туда, где стоит морское чудо-юдо, похожее скорее на угловатый кусок пятнисто раскрашенной скалы, чем на привычный корабль. А корабль и в самом деле необычный — полуторатысячетонный ракетодром летит по волнам со скоростью в 55 узлов (почти сто километров в час). Гордость флота! Приоритет России...
— ...И жертва перестройки, — подытоживает командир крылатого уникума капитан 2 ранга Николай Гончаров — офицер, остроязыкий и стремительный — под стать своему кораблю. — Почему жертва перестройки? Судите сами: когда ВПК перевели на режим «голодного пайка», уникальный боевой корабль, с «отработанным» экипажем, выполнившим 13 ракетных стрельб, несколько лет простоял в бухте, пока не потек разъеденный коррозией корпус. Спасибо адмиралу Кравченко, велел поставить «Бору» в док и перевести ее в действующую бригаду ракетных кораблей. Взял нас под свой личный контроль. Даже задачу К-1 сам принимал. Такого никто не помнит, чтоб комфлота лично проверял организацию службы на каком-либо корабле!
Конечно, «Бора» корабль не «какой-либо»: по новизне и необычности технических разработок — прорыв в XXI век. Из десяти заложенных ракетных водолетов типа «Сивуч» лишь двум удалось сойти со стапелей и только одному — «Боре» — пройти весь цикл государственных испытаний.
— А пойдемте с нами в море, — предлагает Гончаров, — посмотрите, что у нас за зверь такой. Только «добро» у начальства возьмите.
«Добро» получено, и ранним мглистым утром «Бора» стала сниматься со швартовых. Но прежде чем корма отошла от стенки, экипаж изрядно поавралил, чтобы корабль стал готов к бою и походу. И дело даже не в том, что в команде не хватает старшин и матросов, а в том, что сложная полуавиационная техника требует специальной подготовки, которая проводится не техническим экипажем как надо бы, а силами самих офицеров и мичманов — как велит ее благородие госпожа Нужда.
Не дай Бог, какая-нибудь неполадка. Заводские специалисты давно распущены, разбежались по фирмам да частным мастерским. Правда, и командир, и старпом, и механик знают пока что, кого и откуда «высвистывать». Звонят, посылают ходоков. Дальше начинается торг: «А что дадите?»
Ремонтных денег ни у экипажа, ни у бригады, ни у кого на флоте нет. И спецы это знают.
«Дам риса, тушенки, шила (спирта)», — обещает командир. — «А шила сколько?» — «Вот столько». — «Приду».
Продукты для расплаты с ремонтниками офицеры выкраивают из своих пайков. Лишь бы не стоять у стенки, лишь бы выходить в море. Не зря «Бору» называют в Севастополе «кораблем единомышленников».
Шквальный ветер вздувает брезенты на соседних кораблях. Штормовая февральская мгла заволокла дамбу, белую подковку Константиновской батареи, выход из бухты. «Вира» может выходить практически в любую черноморскую непогоду. Ее корпус — катамаран — движется на совершенно новом принципе динамического поддержания на воде: мощные воздушные нагнетатели приподнимают корабль, резко уменьшая его осадку, но при этом он не летит над морем, как классическое судно на воздушной подушке, а несется в водоизмещающем режиме, Вой прогреваемых турбин пронизывает весь корпус. Вибрирует палуба, дрожат переборки. Три кота-крысолова с расширенными от ужаса глазами нервно бьют хвостами.
— Осторожнее! — предупреждает капитан 3 ранга Владимир Ермолаев. — Не берите на руки — вцепятся. Они на выходе дуреют.
Я обхожу котов-мореманов стороной. Зато корабельный пес Граф лежит как ни в чем не бывало на юте у флагштока и караулит в голубом соляровом дыму сходню.
Затея осмотреть «Бору» сверху донизу не увенчалась успехом. Несмотря на компактные размеры — 64 метра в длину, 17 — в ширину, — на корабле 197 различных помещений, выгородок, отсеков, кают, рубок, кубриков. Успели только заглянуть с заместителем командира Ермолаевым в машинное отделение да в ПЭЖ — пост энергетики и живучести, где за многопанельным пультом — в обиходе «пианино» — восседал инженер-механик старший лейтенант Голубков. Ему мало восхищения гостя, слегка ошалевшего от всего увиденного и услышанного на корабле XXI века, и он добивает его, то есть меня, замечанием профессионала:
— По энерговооруженности на тонну водоизмещения «Бора» самый мощный корабль в мире. У турок таких нет. Да и у американцев тоже.
Еще остается немного времени, чтобы спуститься в грохочущую преисподнюю эскадренного ракетоносца.
— Может, не стоит, а? — морщится мой гид.
— Стоит.
По вертикальному трапу спускаемся в стальную прорубь энергоотсека. Воздух, спрессованный чудовищным грохотом, больно бьет в уши. Чашки шумофонов не спасают, и матросы прибегают к старому испытанному методу — вставляют в уши мини-лампочки от фонариков. Это им, машинной вахте, приходится расплачиваться за рекордную скорость своим здоровьем.
Находиться здесь во время движения, среди бушующих в цилиндрах и трубопроводах энергий, давлений, напряжений, — жутковато. Техника до конца не объезжена, не зря «Бору» между собой моряки зовут «корабль — триста неожиданностей». В каждом выходе — риск боевого похода. Для этих парней — турбинистов, мотористов, электриков — что мир, что война. Смерть от выброса раскаленного масла или удара током для них более вероятна, чем гибель от ударившей ракеты. Я бы всем им выдавал удостоверения льготников, как «афганцам»...
Поднимаемся в ходовую рубку. Командир в ожидании последней команды оперативного ходит из угла в угол, как рысь по клетке. Тоскует и рулевой в кресле перед самолетного вида штурвалом. В буквальном смысле ждем у моря погоды: на открытом рейде шторм крепчает. Возьмут да и отменят выход, чего ради любимым детищем комфлота рисковать?
«Добро» на выход за боновые ворота получено!
Ну наконец-то!
Взвывают маршевые двигатели, и «Бора» ощутимо приподнимается из воды. В стеклянном полудужье лобовых иллюминаторов медленно плывет холмистая панорама Севастополя, увенчанная мономашьей шапкой Князь-Владимирского собора.
Сколько раз я выходил из Севастопольской бухты и на чем только не выходил — на водолеях и эсминцах, на яхтах и крейсерах-вертолетоносцах, но этот выход — особенный: в душе тихое, робкое ликование — жив Черноморский флот, жив, и пульс его прощупывается — вот он, бьется под палубой «Боры», под ее днищем.
Даже на малом ходу берега по оба борта проплывают непривычно быстро. Но вот сети боновых ворот остались позади, и взмятое «Борой» море понеслось за кормой пенной лентой.
Это не плавание — бешеный лет. Не килевая, не бортовая — вертикальная качка швыряет корабль вверх-вниз, выматывая душу, бьет по ногам мелкой тряской, напоминающей удары тока в старом мокром троллейбусе. Но — летим, а не идем! И в этом стремительном полуполете — военное счастье «Боры». На такой скорости она не успевает попасть в захват самонаводящихся ракет, ее не догонит торпеда, и даже взрыв потревоженной мины останется далеко за кормой. Зато восемь крылатых ракет, которые несет водолет, — оружие весьма внушительное. И от врага есть чем отбиться — на баке стоит 76-милли метровая скорострельная противоракетная пушка, а пара 30-миллиметровых зенитных автоматов вкупе с ракетой ПВО «Оса-м» позволяют вести поединок с воздушным противником.
— Одно плохо, — сетует командир, — не шибко грамотные после нынешней школы матросы не успевают за два года изучить нашу технику. Так что боеспособность корабля почти целиком лежит на плечах офицеров.
Да, в этом смысле «Бора» — корабль офицерский. Ведь бывали в лихие времена офицерские ударные батальоны.
«Боре», как кораблю 2 ранга, положен отдельный офицерский камбуз. Но весь экипаж питается из одного котла. Не ахти как густ этот котел: сам искал ложкой мясо в супчике, заправленном гречкой да картошкой, а на закуску — салатик из капусты, а на второе пюре с мясной крошкой да компот — штормовой — почти без сахара. Правда, на поход выдают шоколадку, просроченную, из немецкой гуманитарной помощи.
А корабль летит! Гребни волн уносятся, даже не успев поникнуть, будто кобры, застывшие, завороженные иерихонскими флейтами ревущих турбин.
— Еще три часа такого хода — и мы Черное море проскочим от берега до берега, — с плохо скрытой гордостью замечает командир.
Вот уж, воистину, какой же русский не любит быстрой езды! Эх, Гоголя бы в ходовую рубку!..
Возвращаемся под вечер, оставив тонущий алый шар солнца за кормой...
