Я пришел на айяуаску с двоякой целью. Первая, конечно же, была посмотреть и прочувствовать, что же это такое, как ведут себя люди на подобном сеансе. Вторая была сугубо личная, я доверил се знахарю: «Хочу увидеть моего отца и узнать, что будет со мной лет через десять». (Для информации: мой отец умер в апреле 1978 года, а этот сеанс происходил летом 1984 года; моя командировка в Перу подходила к концу, и будущее было совершенно неясным).
Пройдя первую фазу чистилища и испытав всё описанные выше ощущения (я взял с собой маленький микрокассетный магнитофончик, на который пытался записывать то, что происходило со мной; чтобы поднести его ко рту, потребовались усилия обеих рук: легенькая машинка весила в те минуты, казалось, целый пуд!), я вдруг увидел себя мчащимся на автомобиле по странному шоссе или улице, которую воспринял сначала как проекцию виденного мной накануне детективного телефильма, в котором главный герой то и дело гонял по улицам Лас-Вегаса.
Разница состояла лишь в том, что на этот раз дело было ночью: навстречу неслись огни уличных фонарей, и почему-то все редкие световые рекламные вывески находились по левую сторону дороги, оставляя правую в густой, черноте. Да, справа был полный провал. Я закрывал глаза, потряхивал головой, но изображение держалось, и я продолжай! катиться в какую-то ночную неизвестность.
Уверившись, что это — отзвук вчерашнего телефильма — а такое, как мне рассказывали, нередко бывает на сеансах айяуаски: увиденное на экране предстает перед глазами пациента, — я стал покорно ждать, что же будет дальше. «Где же то, что я заказывал? — этот вопрос свербил в моем расслабленном мозгу. — Где же отец, где же мое будущее?» Грешным делом, я даже стал обижаться на знахаря: схалтурил, дескать, дружище.
И уже совсем расстроился, когда над чернятиной справа неожиданно возникла сначала тоненькая светлая полоска, которая стала расти и превратилась в канонический известный нам с детства портретный ряд вождей: Маркс-Энгельс-Ленин-Сталин. «Что за дела! — подумал я. — Откуда они-то взялись? И почему сейчас, здесь?» Снова стал трясти головой, хлопать глазами, но иконостас держался, либо исчезал, но возникал вновь. Неожиданно от него стали отделяться и падать вниз один за другим: сначала Сталин, потом Ленин, а вслед за ним и остальные двое.
Я не переставал удивляться, но видение повторилось. Потом снова и снова. И все это на черном ночном фоне. А потом, когда я уже потерял надежду увидеть что-то еще — ведь действие айяуаски сравнительно недолгое, — «экран» просветлился, и я увидел небольшой морской (или речной?) залив, силуэты белых яхт, гряду скал, построенный из крупных каменных глыб мол, справа —широкий водный простор. Я же оказался стоящим в красивом холле дома, расположенного неподалеку от берега. И над всем этим, будто проецируясь двойным, стереоскопическим изображением, накладываясь на холл и на залив, возникло лицо отца. Оно было нечетким, прозрачным, но устойчивым. Отец смотрел мне в глаза, словно желая что-то сказать, но почему-то молчал, словно не был уверен, стоит ли это делать. Продержавшись какое-то время в такой нерешительности, он тихо покачал головой и исчез.
Что все это значило? Да и было ли это все, не подстроило ли все это мне мое же воображение, изнасилованное отчаянным желанием увидеть и свое будущее, и отца? Вопросы эти много лет не давали мне покоя. Со временем я смирился: все это был мой собственный вымысел, конструкция расслабленного айяуаской мозга. И тихо-тихо стал забывать все, пригрезившееся в ту ночь. Вернее, списал в архив пережитых мной курьезов — не более того.
Так бы и пылились в этом архиве мои впечатления от сеанса айяуаски, если бы в один прекрасный день -всего каких-то пять лет спустя — я, будучи в Уругвае, не оказался именно в таком же холле дома, стоявшего на берегу залива Рио-де-Ла-Платы, и если бы мне не приходилось частенько, возвращаясь из центра Монтевидео в корпункт, мчаться по набережной и видеть бегущие навстречу фонарные столбы и редкие, находившиеся по левую сторону дороги световые рекламные вывески; правая сторона оставалась в густой черноте — там была бескрайняя, погруженная в ночь река.
А потом грянула перестройка и все последовавшее за ней, и стали опадать как осенние листья портреты вождей и все, что было связано с их образами и именами. Если же говорить о моей семье, то на нас в уругвайский период обрушилось немало передряг и невзгод. Не об этом ли хотел предупредить меня мой отец, но почему-то так и не сделал, ограничившись только лишь легким покачиванием головы?..
...Когда силы стали потихоньку возвращаться и я уже мог свободно шевелиться и даже легко поднести ко рту магнитофон, знахарь подозвал меня к себе и устроил, как и всем, сеанс духовного очищения. Потом отпустил. Я отполз на циновку и погрузился в мертвый сон...
На рассвете мы все проснулись, как заново рожденные. До сих пор не припомню такой легкости во всем теле, такого прилива энергии, желания что-то творить, создавать, созидать, как в то утро. Хотелось обсудить все пережитое, и мы гурьбой отправились на берег Амазонки. И там я услышал от Хавьера, одного из журналистов, принимавших участие в сеансе, как он перед приемом айяуаски запрограммировал себя на то, чтобы узнать, где находится его брат, уехавший месяца три назад в Лиму и до сих пор не приславший ни одной весточки, и как ему там живется сейчас. Во время сеанса Хавьер увидел, как его брат весело подбрасывает вверх белого голубя, и тот, сделав несколько кругов, садится на его, хавьерово плечо. Помню, кто-то сказал тогда: «Жди вестей».
И действительно, не прошло и трех дней, как Хавьер собрал всех нас, участников сеанса айяуаски, и с радостью зачитал только что полученное от брата письмо. Тот сообщал, что устроился хорошо и недавно получил приличную работу, а долго не писал только лишь потому, что никак не мог наладить свою жизнь.
Я позавидовал тогда Хавьеру — вот, мол, счастливчик: увидел что-то конкретное и даже получил тому подтверждение.
Но, как видим, и мне тоже повезло, правда, по-своему.
Александр Кармен / фото автора
Икитос - Лима - Монтевидео
