У нас любят позлословить, что все на Западе механическое, ненатуральное – и вежливость, и улыбки, и готовность помочь. Но как же здорово, когда люди искренне приветливы и тактичны. Спасибо столетиям европейской культуры, воспитавшим уважение к личной независимости.
Белый Ла-Гранд-Мот необычен. Архитектура его напоминает высокотехнологичный ремикс на пирамиды инков. Город глядится в молочную бирюзу залива, тесно заставленного белыми яхтами, будто собрались они здесь со всего моря. Повсюду трепетное, почти языческое поклонение белому цвету. Вот и на частном пляже, отделенном от дороги песчаной волной дюны, тоже все стремится к белому. Белые буи на воде, белые зонтики над топчанами, белая одежда посетителей – загорелых не до смоляной крестьянской черноты, а в приятную меру.
Стриженные «под бобрик» поля для гольфа обсажены душистой лавандой. Фиолетовыми волнами вздымается она на фоне белых домиков, похожих на закатные облака, опустившиеся отдохнуть на землю. В маленьком прудике среди гладких полян суетится ондатра, не обращая ни на кого внимания.
За ужином наконец осмеливаюсь попробовать знаменитый кокияж: громадное блюдо, выстланное мокрыми водорослями, где разложены разного размера улитки и устрицы и небольшие осьминожки. Посредине торжественно покоится крупная розовая креветка. Смешной двурогой вилочкой надо осторожно отсоединить скользкую устрицу от створки раковины, сбрызнуть уксусом или лимонным соком и глотать вместе с морской водой, в которой она плавает. Юркий комок проскакивает в горло, не оставляя вкуса пищи, но дает гордое ощущение причастности к чему-то европейски великосветскому. После кокияжа становится понятно, что народ, священнодействующий за столом с улитками и моллюсками, не совсем походит на тебя. Что-то в нем есть иное, и окружающий мир он тоже понимает не совсем так, как ты.
