19 сентября 1822 года внебрачный сын полковника барона Дюдевана Казимир стал мужем 18-летней Авроры Дюпен, полновластной хозяйки идиллического Ноана. Зачем же своевольная барышня поспешила променять на брак свою безграничную свободу? Бабушка умерла, с матерью отношения в конце концов не сложились – она в Париже, и влияния на дочь у нее не было… Так может быть, причиной тому стала страстная любовь к худощавому, с военной выправкой, но в целом абсолютно заурядному молодому человеку? Нет, никакой особой любви не было. «Ты был моим покровителем… который никогда не говорил мне о любви, но думал о моем богатстве и очень умно старался предостеречь меня от разных бед, которые мне угрожали», – много позже писала Аврора Казимиру. Вот и вся его роль – покровитель одинокой девушки, не умевшей разобраться в превратностях взрослой жизни и еще не познавшей свою силу. К несчастью, оборотная сторона семейной жизни открылась ей быстро: муж, не читавший книг, спасавшийся бегством при первых звуках рояля и заводивший постоянные интрижки с горничными, интересовался в основном охотой, пирушками и новостями местной политики. Впрочем, все это не помешало Авроре родить ему в 1823 году сына Мориса, а спустя 5 лет – дочь Соланж. Но все эти несчастливые годы Аврора напряженно наблюдала, размышляла и взвешивала…
Поначалу она додумалась до того, что несправедливо, чтобы муж позволял себе все, а ей полагалась бы лишь роль рабыни. Существующий закон, согласно которому жене для совершения любого действия требовалось согласие мужа, казался ей возмутительным. Но еще больше ее возмущало то, что в случае измены жену могли покарать заточением, в то время как к внебрачным связям супруга общество относилось вполне снисходительно. Родись Аврора Дюдеван хотя бы в конце XVIII столетия, крамольные мысли о самой возможности женской свободы тотчас оказались бы подавлены диктатом рассудка, голосом долга, который и был голосом той эпохи, и ей пришлось бы искать утешения в следовании долгу. Но в 30-е годы века XIX во Франции ледяное «надо» уже сменилось романтическим «желаю». А потому Аврора повадилась одна, верхом, не спрашивая разрешения супруга, ездить в Ла Шартр к своим новым знакомым – студентам, начинающим литераторам, юристам, приезжавшим в свои имения на лето погостить из Парижа. Они-то и вскружили ей голову романтической философией.
Все считали себя последователями Гюго, Сен-Симона, Фурье. Сменился и умонастроенческий цикл – если достижения науки и медицины прошлого столетия разобрали человека, как машину, по винтикам, и едва ли не объявили машиной, то теперь маятник качнулся в противоположную сторону: интерес общества сосредоточился на человеческих страстях, безрассудстве, потакании своим желаниям и подробном исследовании смены настроений. Самые серьезные сенсимонисты проповедовали законность наслаждения, приветствовали дерзкие опыты в области чувств, учили презирать буржуазные условности.
Один из вольнодумцев, 19-летний Жюль Сандо, изучавший в столице юриспруденцию, без памяти влюбился в Аврору Дюдеван. Он олицетворял собой поистине романтического героя – мечтательный хрупкий блондин с завитыми волосами, не любивший ни охоты, ни шумных сборищ, предпочитая всему этому уединение и книгу. Он внушал Авроре столь популярные тогда идеи Шатобриана: «Только в красоте земли, природы и любви вы найдете элементы силы и жизни для того, чтобы воздать хвалу Богу…»
Аврора оказалась исключительно способной ученицей и к тому же натурой редкостно честной и последовательной. Она бесповоротно решила для себя, что ни перед кем – и перед мужем в первую очередь – притворяться больше не станет. «Маленький Жюль», как она с некоторых пор стала называть Сандо, приходил к ней на свидания в уединенные места тенистого ноанского парка, а порой даже в павильон ее супружеского дома.
В июле 1830 года друзья Авроры услышали, что в Париже революция. Якобы ружейная пальба, якобы строят баррикады – сведения были отрывочными и противоречивыми. Аврора в то время была совсем далека от политики, но восторженно повторяемые друзьями слова «свобода» и «республика» опьяняли ее не меньше, чем их. Ей объяснили, что король Карл Х – реакционер и предатель, что своими печально известными «шестью указами» он ограбил народ, сузил избирательное право и ликвидировал свободу слова и печати. Вскоре стало известно, что в результате июльского восстания Карл Х бежал, а на трон возвели Луи Филиппа Орлеанского. Ждали новой благородной конституции.
Истинная, но как будто спавшая до поры энергия Авроры словно пробудилась вместе с революцией – первой из череды тех, что ей доведется пережить на своем веку. Она почувствовала некое тайное родство этого общественного бунтарства с ее личным внутренним бунтарским духом. А еще в ней проснулся яркий эпистолярный дар – в духе того неспокойного времени Аврора сочиняла длинные письма своим друзьям в Париж, и в их стилистической раскованности, красочности сравнений и меткости описаний уже чувствовалась рука писателя. Казимир стал во всем ей помехой, и она отодвинула его со своего пути решительной и почти неженской рукой. В ней словно проснулась воля прадеда – маршала Мориса Саксонского. «Я переезжаю в Париж. Хочу жить самостоятельно и от тебя отдельно. Я требую, чтобы ты выделил мне пенсион. Дети останутся здесь, в Ноане». Казимир хоть и оторопел от неслыханной дерзости жены, но противоречить не посмел.
