Жаль, что легенда о золотом котле, казане, – только легенда. Она бы многое объяснила: царь пришел зачерпнуть воды из реки и вдруг увидел в ней отражение великолепного города. От восхищения он выпустил казан из рук. Тот, сверкнув, пошел на дно – и пропал без следа… На самом деле в нашем случае «Казань» обозначает всего лишь «городище». Да и поселение в этих местах возникло еще задолго до всяких царей. Но посуда сослужила-таки свою службу – она помогла более или менее точно установить возраст города. Глиняные черепки, найденные на территории кремля, как обычно, явились главными артефактами.
В 1995 году невдалеке от Благовещенского собора Институт археологии Татарстана вел раскопки. На более чем пятиметровой глубине обнаружились остатки древней крепостной стены, вероятно, именно той, которую разрушил Иван Грозный. Сначала попадались в основном полуистлевшие монетки – арабские, хазарские и чешские, но по ним определять, к какой эпохе относится культурный слой, некорректно. Медные кругляши могут попасть в землю хоть через 500 лет после изготовления… Век же глиняного кувшина или блюда краток, ведь, разбившись, они сразу шли на выброс. Форма и рисунок казанских черепков позволили сделать вывод: к рубежу X—XI веков здесь, на Волге, уже сложился полноценный город. Это открытие наполнило золотой казан казанского бюджета, состарив татарскую столицу сразу до десятивекового юбилея (а по прежней, древнерусской, летописной хронологии исполнилось бы ей сейчас всего 629 лет).
…Сейчас Казань дышит тысячелетием. Транспарантами-напоминаниями о празднике обвешаны все стены, обклеены все автобусы, электрички, аэропортовские коридоры – чтобы не расслаблялись ни местные жители, ни туристы. Наверняка еще через миллениум будущие археологи не ошибутся, определяя возраст казанских зданий XXI века, возведенных скоростным монолитно-бетонным методом «под век XIX» (между уютных бревенчатых домиков иногда и XVIII столетия). Не ошибутся в основном и потому, что найдут осколки памятных чашек «Казанга 1000 ел». Так эпохи городской жизни наслаиваются друг на друга, будто подростки-погодки, торопящиеся перерасти сами себя.
Впрочем, здесь, на перекрестке миров, никого не удивишь наслоениями хотя бы потому, что где-то совсем рядом вливаются друг в друга Европа и Азия. Минареты уходят в небо, обгоняя маковки православных колоколен и отставая от шпилей новых храмов, высотных корпусов Университета и Физического института. Надписи на татарском легко переливаются в русские, совпадая с ними в именах собственных. Кое-где те и другие дополняются арабской вязью. И откровенно, как везде, набирает силу латинский шрифт.
В этом главное своеобразие Казани – исконном «евразийстве», отраженный свет которого много позже упал на Москву, дав и ей могущественный заряд «ориентальности». Но исходил свет, повторяю, отсюда, из «казана», в котором тысячу лет «варились» народы, совместно определившие позже столбовую черту России – ее многоликость и широту натуры. Как знать, повернись история иначе, уцелей Василий Темный, выступавший за союз с Казанью, возьми над восточнославянскими городами верх Новгород, а не Москва, будь последние татарские ханы не так твердолобы в дипломатии, быть может, этот город на Волге и стал бы собирателем разных, в том числе и русских, земель. И титульная нация общего государства называлась бы теперь иначе. Конечно, когда сегодня слышишь призывы «евразийцев» перенести федеральный центр в Казань, они кажутся дешевой словесной эквилибристикой. Но есть логика и в предчувствии Вышеславцева, который заметил: вот, веками столичный венец континента дрейфовал с юго-востока на северо-запад: ордынский Сарай – Москва – Петербург… И тут же многозначительно добавил: а когда-нибудь движение пойдет вспять.
