Где в Казани никогда не бывает пусто, так это на «сковородке», в переводе с местного сленга – на длинной скамейке в той южной части Кремлевской улицы, где она полукругом обегает клумбу со статуей. Чугунный Володя Ульянов с толстой «барсеткой» в руке все еще спешит в Главный корпус Университета своего имени. А за ним, чтобы не преграждать дорогу, валяется на солнце, листает конспекты и обнимается жизнерадостная молодежь. В Казани, городе традиционно университетском, более двух десятков вузов и 150 тысяч студентов. Неудивительно, что лица в возрастном диапазоне от 16 до 25 лет определяют облик города. Владеют им. И человек, приехавший из Центральной России, сразу замечает некоторое своеобразие: они здесь несколько иные, чем на Воробьевых горах и у Двенадцати коллегий. Быстрее, резче, ярче одеты. Все-таки потомки свободных степняков…
В 1804 году Александр I подписал Указ об основании Императорского Казанского университета, и тот быстро превратился в ключевое образовательное учреждение всего Поволжья, уникальное место встречи – теперь уже не товаров и геополитических интересов, а культур. «Ежели России назначено, как провидел великий Петр, перенести Запад в Азию и ознакомить Европу с Востоком, то нет сомнения, что Казань – главный караван-сарай на пути идей европейских в Азию и характера азиатского в Европу», – прокомментировал это обстоятельство Герцен. Университет же как раз взял на себя основную функцию «перенесения» и «ознакомления». Его востоковедческое отделение (тогда называли – «Восточный разряд») слыло лучшим в России. Современники завидовали тому, что в Казани можно изучать язык и жить среди его носителей: тут действовали арабо-персидская, турецко-татарская, монгольская кафедры, а также – китайско-маньчжурской словесности, санскрита, армянского языка. Но вскоре высокая репутация «восточного направления» сослужила факультету дурную службу: Николай I в 1851 году приказал перевести его вместе с уникальной рукописно-книжной библиотекой и всем преподавательским составом в Санкт-Петербург. Так что, как видим, от насильственной утечки мозгов, пусть даже и внутрироссийской, видные провинциальные университеты страдали уже тогда, задолго до советских времен, когда все ценное реквизировалось в пользу государства.
Но несмотря на такое насилие, пульс казанской научной мысли не слабел. Вот, скажем, химия: во-первых, здесь зародилась единственная в своем роде (по продолжительности «царствования» и профессиональной продуктивности) династия академиков Арбузовых. Во-вторых, работали Зинин и Бутлеров – Менделеевы в органической области (второй из них, как нетрудно догадаться по фамилии, был отдаленным потомком того самого незадачливого подрывника-англичанина). Здесь, наконец, Клаус открыл новый элемент, прославивший Россию, – рутений.
Повезло и с теми областями науки, которые опережали свое время. «Центру» просто не приходило в голову ими интересоваться, и поэтому развилась, не покидая Казани, неевклидова геометрия Лобачевского (сам математик 20 лет ректорствовал в университете). Поэтому в силу смелости мышления, благодаря все тому же скрещиванию мировоззрений додумался до неаристотелевой логики профессор и поэт Николай Васильев. На улице Тельмана жил Велимир Хлебников. В скромном доме по улице Карла Маркса была впервые исполнена новаторская «Поэма экстаза» Скрябина, соединившая музыку и цвет. Софья Губайдулина, может быть, лучший отечественный композитор-авангардист, тоже родом из этих неевклидовых краев.
Вся эта фирменная казанская «революционность фантазии», конечно, подпитывалась и национальным самосознанием. Несмотря на нивелирующие усилия трехсотлетнего Дома Романовых, чувство некоторой собственной «инакости», легкого отличия от титульной имперской нации, осталось. И при случае вспыхнуло как тлевший много сезонов торфяник.
Казань самой первой приняла от Петрограда факел советской власти, точно так же, как когда-то первой она отозвалась на клич Пугачева. Однако на сей раз бунтарский запал окрасился в отчетливые национальные тона, чудом пробившиеся в предшествовавшие годы сквозь мощный пласт русской культуры (самую выдающуюся роль здесь, кажется, сыграл Габдулла Тукай, татарский Пушкин, умерший в 1913 году в возрасте Лермонтова). Сразу после Февральского восстания группа интеллигентов из Уфы и Казани провозгласила «Идель-Урал» – татаро-башкирскую республику, которая объединяла на карте все междуречье Волги и Урала – от Йошкар-Олы до Оренбуржья. Естественно, этот идеалистический проект существовал недолго даже на бумаге: в апреле следующего, 1918, года из Питера отправился поезд с революционными матросами, которые быстро «исправили» сепаратистский уклон своих татарских товарищей. Тем же летом в Казань еще ненадолго приходили белые, но Троцкий, расстреливая своих и чужих для тотального устрашения, в сентябре окончательно решил судьбу города и народа. Кстати, штурмовал он от Свияжска – то есть тем же путем и почти по тому же тактическому плану, что и Курбский с Грозным…
