В Петербурге княгиня стала весьма заметной личностью именно среди художественной элиты. В Зимний она не рвалась: во-первых, сам Тенишев, несмотря на княжеский титул, не принадлежал к придворному кругу, во-вторых, и это, возможно, главное, Мария Клавдиевна, человек огромной энергии, с избытком сил и дарований, сама туда не стремилась. Ее окружали люди дела – творческого ли, иного ли – но дела. Александр Николаевич Бенуа вспоминал, что в отдельных, принадлежавших только хозяйке апартаментах можно было встретить самых разных гостей: художников, музыкантов, литераторов, политических деятелей, коммерсантов. Вход сюда был запрещен только самому Тенишеву.
Эти сходки сблизили княгиню с людьми, с которыми ей впоследствии пришлось пройти всю ее непростую российскую жизнь.
В своем доме на Галерной Тенишева организовала школу для подготовки молодых людей к поступлению в Академию художеств. Она пригласила Репина консультировать одаренную безденежную молодежь. Надо ли говорить, какое началось паломничество. Желающих попасть в «тенишевскую школу» оказалось в десять раз больше, чем было мест.
Зная, что люди приходят на занятия иной раз полуголодными, княгиня устроила рядом буфет с большим пузатым самоваром и булками. От воспоминаний Тенишевой об этом времени веет тем счастьем, которого она и искала: «Иногда у нас в студии по вечерам собирались художники, пели, играли и даже танцевали, устраивались чтения, и всегда было так молодо, весело, непринужденно. Однажды я устроила для моих больших детей нарядную елку, а потом мы до утра танцевали. Кажется, это единственное место в Петербурге, где я так от души веселилась».
«Тенишевская школа» сделала свое дело. Там начинали люди, которыми гордится русское искусство: И.Я. Билибин, З.Е. Серебрякова, С.В. Чехонин, А.П. Остроумова-Лебедева. Азартную натуру Тенишевой захватила еще одна страсть – собирательство. В поездках с мужем по Европе княгиня, не ограниченная в средствах, покупала западноевропейскую живопись, фарфор, мраморную скульптуру, украшения, вещи, представляющие собой историческую ценность, изделия мастеров Китая, Японии, Ирана.
Художественный вкус был дан ей от природы. Многое узнала и поняла она из общения с людьми искусства. Чтение, лекции, выставки довершали дело – Мария обрела острое чутье знатока и умела оценить попавшее в руки по достоинству.
И вот когда они с мужем поехали по старым русским городам: Ростову, Рыбинску, Костроме, по поволжским деревням и монастырям, перед княгиней предстала рукотворная красота безвестных мастеров – оригинальная, невообразимая по многообразию форм и цвета и совершенная по исполнению.
На глазах рождалась уже новая коллекция из предметов утвари, одежды, мебели, украшений, посуды и поделок – вещи поразительной красоты, извлеченные из полутемной избы или заброшенного амбара. В Тенишевой просыпался человек, рожденный русской землей, в ее душе зазвучали ранее неслышные струны.
«Что мне мадонны XIII века? Что мне мраморные капители?.. Когда я приехала в Ярославль, с моей душой сотворилось что-то волшебное, я просто не чувствовала себя и влюбилась во все, что видела перед собой…»
Печально было сознавать, что это открытие пришло только сейчас, из-за случайной поездки в российскую глубинку.
«Почему? Почему наша старая Русь стала далекой для нас, россиян, для русского общества нашего, почему не художники, а чиновники и купцы, не ведающие, что есть национальное искусство, диктуют моду?..»
Вопрос зависал в воздухе. Разве она сама ближе к «нашей старой Руси», чем другие?
