«То неотвратимое, давшее себя знать еще в 1905 году, приближалось. С отчаянием Тенишева наблюдала фатальный для государства ход событий: распутинщина, бессилие властей, продажность чиновничества, война, изнурявшие государство. Все вокруг и в Смоленске было полно неясной тревоги. Какие-то люди являлись в талашкинские мастерские и школу, призывали „сбросить ярмо“. То и дело княгиня ловила на себе косые взгляды. Вслед неслось: „богатеи“, „душегубцы“, „напились нашей кровушки“. Кто, зачем учил этому подростков? Лузга от семечек на полу классов, камень, брошенный в окно мастерской. За пять часов до наступления нового, рокового для России года Мария Клавдиевна записала: „Что-то нам сулит 1917 год?“
Октябрьский переворот застал Тенишеву уже во Франции. Из России приходили ужасающие вести. Княгиня купила под Парижем кусок земли и назвала Малое Талашкино.
А то ее «большое» Талашкино? Ее музей и подаренное ему блюдо собственной работы с надписью «Владейте, мудрые…»? Что теперь будет с ними?
После революции музей «Русская старина» постигла участь многих художественных собраний. Коллекции перегруппировывались, их «выживали» из собственного помещения, и, наконец, они оказались в чужих, совершенно не приспособленных для хранения. И, само собой, сделались недоступными для людей. Все, что было построено в Талашкине, постепенно ветшало, растаскивалось местными жителями и в конце концов сошло на нет. В церкви Святого Духа, построенной Тенишевой и расписанной Н.К. Рерихом, хранили картофель. Гробница В.Н. Тенишева была разорена, а его прах выброшен. Имя же княгини, не желая прослыть «неблагонадежными», старались не упоминать.
Надо было пройти многим десятилетиям, чтобы на Смоленщине поняли: она теряет свой шанс быть интересной соотечественникам и миру не только историей, но и сокровищами культуры. Не местное чиновничество, а рядовые музейные сотрудники берегли то, что осталось, спасали, как могли, казалось, уже никому не нужные картины и рукописные псалтыри, страдавшие от сырости. У кого-то оставались старые планы, чертежи, фотографии. Берегли, как принято в России, «на всякий случай». И он настал, этот случай, когда в Талашкине застучали топоры. Снова поднялось бывшее школьное здание, теперь отведенное под музей, в котором со старых фотографий спокойно и чуть печально смотрит на «племя младое, незнакомое» смоленская княгиня.
Годы испытаний на чужбине. Их скрашивала лишь работа. Мария Клавдиевна с удовольствием приняла предложение заняться костюмами к опере «Снегурочка». В отличие от российских чиновников здесь театральные менеджеры понимали, с человеком каких знаний, вкуса и творческой фантазии имеют дело. Наверное, впервые Тенишева не вкладывала в дело своих денег, а, напротив, безоговорочно получала их от дирекции театра: «Мне был предоставлен неограниченный кредит, – вспоминала она. – Так как подходящей материи для костюмов достать было негде, то я сделала все сарафаны вышитыми сверху донизу, и обошлось это, конечно, недешево.
Кокошники, ожерелья, шугаи, мужские костюмы – все прошло через мои руки, а корона царя Берендея была сделана мной собственноручно в моей мастерской».
Тенишева сделалась Мастером. Это был итог не только природных дарований, но и величайшей требовательности к себе. И оставив за собой разоренное революцией дело всей жизни, довольствуясь крохами от некогда колоссального состояния, она не потеряла творческого азарта и жажды созидания. В маленькой мастерской Тенишевой допоздна светились окна. «Работоспособность ее была изумительна, – вспоминала Е.К. Святополк-Четвертинская. – До своего последнего вздоха она не бросала кистей, пера и шпателей».
Малое Талашкино Тенишевой под Парижем было уютно и безопасно. Оно совсем не напоминало то, другое, оставленное ею и снившееся в счастливых снах.
Мария Клавдиевна Тенишева умерла весной 1928 года. Похоронили ее на кладбище Сент-Женевьев де Буа. Навестивший княгиню незадолго до смерти Иван Билибин писал: «Она по-прежнему была полна любви к России и ко всему русскому».
…После ее смерти прошло больше трех десятилетий. В отдел культуры Смоленского горисполкома пришли две старушки и сказали, что, будучи еще совсем молодыми женщинами, состояли в добром знакомстве с Марией Клавдиевной. А теперь им пора исполнить свой долг.
Из потрепанной старомодной сумочки одна за другой стали появляться редкостной красоты драгоценности: броши, кулоны, браслеты, кольца, изумрудные россыпи, блеск бриллиантов, густая синева сапфиров, вправленных в золотую оправу.
Посетительницы объяснили, что, уезжая, смоленская княгиня просила сберечь драгоценности до лучших времен, которые, как ей думалось, обязательно настанут. В случае чего просила передать их музею. К вещам прилагалась опись. Старушки просили проверить и принять.
Автору статьи в запасниках смоленского музея посчастливилось видеть последний подарок княгини и даже держать в руках кое-что из сокровищ. Изящные часики, украшенные вставками из синей эмали и бриллиантами, исправно идут, когда их заводят, и даже наигрывают тоненькую хрупкую мелодию.
Людмила Третьякова
