Чем дальше, тем страньше.
Льюис Кэрролл.
С тех пор как сызновская милиция грянулась оземь и обернулась санитарным корпусом, те жители столицы, что были одолеваемы нервными расстройствами, почему-то разлюбили пользоваться услугами «скорой помощи». Зато наловчились вызывать ее соседям и родственникам. Сначала анонимно, затем, когда официально объявили, что больной, отрицающий сам факт наличия у него какого-либо имени, тоже вполне излечим, увлечение это резко пошло на убыль.
Теперь благодетелю, пекущемуся о здоровье ближних, прежде чем сдать их психиатрам, предстояло, во-первых, поднакопить достаточное количество медкомпромата, а во-вторых, запастись справками о том, что и сам он не страдает сутяжным помешательством (оно же бред кверулянтский).
И все-таки работы санитарам хватало.
Историю, приключившуюся с Викторией Стратополох, трудно даже назвать исключительной. Все, разумеется, началось с того злосчастного кодирования накануне выборов, когда наряду с неприязнью к спиртному, наркотикам и супружеским изменам специалисты доктора Безуглова внушили бедной женщине сильнейшую приязнь к одному из кандидатов в Президенты. А теперь посудите сами: если ты свято, до самозабвения предан выдающемуся историческому лицу, и вдруг это лицо сообщает тебе с экрана телевизора, будто преданность твоя – тоже болезнь…
Значит, надо сдаваться в диспансер.
Такая психогенно травмирующая ситуация, когда причиной расстройств является сам врач, давно известна науке и даже как-то там называется.
Странная закономерность обозначается иногда в семейном быту. Допустим, супружеская пара. Оба пьют, но в меру. Но стоит одному (одной) бросить пить вообще, как вторая (второй) немедленно начинает спиваться. Примерно та же картина с куревом, да и с прочими пороками. Что-то вроде закона сообщающихся сосудов, только наоборот.
Получается, что и с супружеской четой Стратополохов произошло нечто подобное: стоило медикам объявить мужа симулянтом, как жена добровольно сдалась в диспансер.
К счастью, врач «скорой помощи» догадался оставить Павлику визитку со служебным номером.
– Да не волнуйтесь вы, – устало успокоили Артёма по телефону. – Побочные последствия кодирования – это для нас раз плюнуть. Сегодня же вечером вернем вам жену в целости и сохранности.
– Я так понимаю, это у вас уже не первый случай? – малость успокоившись, поинтересовался он.
В трубке хмыкнули.
– Триста тридцать первый! Пачками сдаются…
Ну, слава богу! Артём поблагодарил за информацию и дал отбой. Итак, сегодня вечером. Просто замечательно! А то он уже начинал опасаться, что Викторию продержат там несколько дней. Честно сказать, Стратополох успел привыкнуть к чистым полам и окнам, белоснежным занавескам, упоительному вкусу отбивных.
Надо будет цветы купить. Розу. Одну, зато большую, как кочан.
А теперь можно подумать и о собственных невзгодах… Кстати, а невзгоды ли они? Сняли с учета? Кто докажет, что сняли? В крайнем случае чуток переждать, недельку не появляться в «Прибежище»… Вот только этот вестник, этот карманный викинг… Уж не он ли, змей, работает электриком в поликлинике?…
А впрочем, пошли они все к черту! Ну, сняли, ну… Ты изменился от этого? Ты стал меньше любить то, что любил?
А, нет! Со словом «люблю» с некоторых пор следует обращаться осторожно. За него, как видим, можно и по мордам огрести, подобно Проклу Игнатьичу с Малого Передоновского переулка. Черт, а чем заменить-то? «Обожаю»? «Тащусь»?
Я тащусь по тебе, Отчизна… В смысле – с узелком за плечами?
Стратополох повеселел и, мысленно подбирая глагол за глаголом, достал наладонник.
Заверещал телефон.
– Пап, тебя! – заорал Павлик.
Артём кинулся к аппарату, напридумывав себе по пути всяческих страхов. Звонили, однако, не из диспансера, звонили из редакции.
– У тебя авторские экземпляры сборника сохранились? – хмуро полюбопытствовал завлитдиагноз. – Не все еще раздарил?
– Только авторские и были. Там тираж-то…
– Но главное, сохранились?
– А что нужно?
– Нужно четыре экземпляра.
– Зачем?
На том конце провода послышался усталый досадливый рык.
– Не по телефону, ладно? Бери, короче, четыре штуки и дуй сюда.
– Мне вечером жену из больницы забирать…
– А сейчас что, вечер?
Да, действительно…
За бронированным стеклом Стратополоха уже знали в лицо.
– Пожалуйста, Артём Григорьевич… Ваш пропуск.
Достигнув нужного этажа, он миновал приемную и, войдя без стука в кабинет завлитдиагноза, застал того за работой. Мощный башенный лоб клонился над бумагами жуткого вида – с гербами и печатями.
– Держи, – сказал Артём, бросая на стол четыре бледные тоненькие книжицы.
– Угу… – отозвался владелец кабинета, не поднимая головы. – Как точно называется? – Внимательно прочел оттиснутое на обложке и внес от руки в одну из бумаг. – А ты давай садись, пиши. Вот компьютер. Или предпочитаешь наладонник?
– Что писать?
– Пиши, какой ты хороший… Какую замечательную книжку опубликовал…
– Ты можешь по-человечески объяснить, что происходит?
Завлитдиагноз издал знакомый рычащий вздох, уже звучавший недавно по телефону, и, откинувшись на спинку кресла, уставил на Стратополоха страдальческие, больные от усталости глаза.
– Что происходит… – ворчливо повторил он. – Выдвигаем тебя на безугловскую премию, вот что происходит.
Артём неуверенно хихикнул.
– За это? – Взял со стола одну из книжиц, осмотрел, хмыкнул, пожал плечами.
Завлитдиагноз заскрипел, закряхтел, приподнялся и, сердито отобрав полиграфическое изделие, сложил все четыре экземпляра стопкой, бережно обровнял края.
– Нет, я бы, конечно, мог и сам, – проворчал он. – Просто время поджимает. И так уже из-за тебя срок подачи заявлений передвинули.
– Заявлений – на госпремию?!
– Пиши давай!
«А не бред ли это галлюцинаторный? – с неожиданным интересом подумал Артём. – Ну-ка, как там в словаре?… Начальная стадия (трема) соответствует картине бредового настроения… основные признаки – тревожность, растерянность… Правильно, так оно, помнится, и было… Потом стадия апофении, то есть собственно бредовая… измененное осознание окружающего… все происходящее вокруг ставится больным в связь с его личностью… Самое забавное, что совпадает…
Тогда с манией величия вас, Артём Григорьевич!
– Ну и долго ты так стоять будешь? – Завлитдиагноз выбрался из-за стола, уступая место за монитором.
Стратополох малость опомнился.
– Стоп! – скомандовал он то ли себе, то ли хозяину кабинета. – Ты сказал «выдвигаем». Кто выдвигает?
– Мы.
– Почему – вы?
– Но ты же у нас теперь сотрудничаешь…
Узкое, чуть запрокинутое лицо литератора внезапно стало надменным, цинично усмехнулось. С ядовитой улыбкой на устах Стратополох обогнул стол, пролез за клавиатуру и начал:
«Сборник стихов «Умножение скорби», принадлежащий перу неизлечимого патриопата Артёма Стратополоха и созданный не иначе как во время весеннего обострения…»
И так далее, и тому подобное – все в том же духе.
– Готово, – с язвительной кротостью известил он минут через десять, уступая место перед экраном.
Завлитдиагноз вникал в написанное долго и одышливо.
«Нет… – завороженно следя за ним, думал Артём. – Тогда уж проще предположить, что это не у меня, а у него крыша поехала. Звонок сверху – не более чем вербальная галлюцинация, а прочее – ее последствия. И тоже, в общем-то, все совпадает. При бреде воздействия больные утверждают, будто исполняли чужую волю…»
– Эх… – сказал наконец завлитдиагноз. Поправил в двух местах запятые и дал команду распечатать.
Из принтера полез листок с текстом.
– Погоди, – обомлел Артём. – Ты что делаешь?
– Вывожу, – последовал горестный ответ.
На глазах остолбеневшего Стратополоха завлитдиагноз присоединил листок к официальным бумагам и, сложив все в красивую кожаную папку, двинулся к двери.
– Стой! – хрипло выдохнул в спину ему Артём. – Дай перепишу…
Только не надо, не надо изрыгать страшных слов об измене идеалам, принципам и тому подобному! Вы знаете вообще, что такое государственная премия имени доктора Безуглова? Нет? Ну вот и молчите тогда!
И вообще: предлагали вам когда-нибудь настоящую, должным образом приготовленную чечевичную похлебку? Вот вы ее попробуйте сначала, а потом уже кичитесь своим первородством!
Тем не менее, оставшись в одиночестве, Артём Стратополох ощутил до конца, насколько он подвержен так называемой сенситивности. Повышенная чувствительность, ранимость, неуверенность в себе, преувеличенная совестливость, склонность к сомнениям, застревание на своих переживаниях – все это до последнего пунктика он пережил в полной мере, болтаясь по обширному пустому кабинету завлитдиагноза.
Потом внимание его приковал лежащий на краю стола листок бумаги с пометкой красным карандашом в верхнем левом углу: «В номер!!! Срочно!!!»
«Во вчерашнем номере нашей газеты, – прочел он, – в рубрике «Литературный диагноз» по халатности корректора была допущена грубая ошибка. Вместо «Артём Стратополох, «Умножение скорби», сборник стихов» следует читать: «Лаврентий Неудобняк, «Ни в чем замечен не был», повести и рассказы». Редакция приносит читателям свои извинения…»
Дверь открылась, в кабинет вошел завлитдиагноз. Без папки.
– Ну, все, – известил он с облегчением. – Остальное – полюбень. Закрутилась машина…
– Кто такой Лаврентий Неудобняк? – отрывисто спросил Артём.
– Оно тебе интересно? – со скукой осведомился хозяин кабинета, располагаясь в кресле и запоздало переворачивая листок текстом вниз.
– А как ты думаешь? – холодно молвил претендент на государственную премию имени доктора Безуглова в области литературы. – Хочется же знать, кого вы теперь подставляете вместо меня.
Завлитдиагноз с недоумением посмотрел на Стратополоха.
– Ну ты же сам тогда все правильно сказал, – напомнил он. – Начнешь тебя отмазывать – еще хуже замажешь. Проще перевести стрелки.
– На Лаврентия?
– Да нет в природе никакого Лаврентия! И книжки никакой нет. Ни повестей, ни рассказов. Аж неловко за тебя, прости… В газете, что ли, никогда не сотрудничал?
Артём вник в услышанное не сразу. А когда вник, усмехнулся, покрутил головой.
– То есть перевел стрелки в никуда? – недоверчиво подивился он. – Лихо… И на вранье, главное, никто не поймает.
– А в чем вранье-то? – не понял завлитдиагноз. Стратополох запнулся, свел брови. А действительно, в чем? Написано «следует читать» – значит следует.
