Вл. ГАКОВ
Импульсом, подтолкнувшим известного критика к выступлению, стал сценарий давно ожидаемой экранизации «Трудно быть богом». Текст под названием «Что сказал табачник с Табачной улицы» опубликован, а значит, может быть отрецензирован, осмыслен и «продискутирован». Подчеркнем: сценарий, а не фильм, которого пока еще никто не видел.
Прочитанный текст вызвал ворох мыслей, которые ассоциативно потянули за собой другие, неожиданные и даже не понятно, откуда возникшие. Со временем их выстроился целый легион, а когда все устаканилось и разложилось по полочкам, выяснилось, что мозг свербит один-единственный вопрос, чеканно сформулированный самими братьями Стругацкими. Вопрос, ответ на который исчерпывающе дал сценарий Германа и Кармалиты (хотя, уверен, соавторы об этом даже не подозревают).
Вопрос был: нужны ли мы нам? Нужны ли мы – тогдашние, воспитанные на Стругацких, – нам сегодняшним? А если переформулировать: нужен ли нынешнему миру их мир Полдня?
Впервые этот вопрос я поставил перед собой, посмотрев еще первую экранизацию «Трудно быть богом», появившуюся в канун девяностых. Тот фильм за многое ругали (и во многом поделом ему, хотя полностью провальным я бы его не назвал). Но уже тогда одно резануло сразу и больно: я не узнал на экране Румату.
Действительно, а кем он был? В смысле – откуда, из какого мира, с какой такой Земли он свалился в несчастный Арканар? (Последний, кстати, был вполне узнаваем, так что поклонников Стругацких могли раздражать разве что отдельные детали.) Ясно, не из мира Полдня. Румата в том фильме смотрелся пришельцем ниоткуда. Супермен как супермен, от грязных дикарей его если что и отличало, то память о контрастном душе и унитазе со сливом.
Помнится, в повести Стругацких главный герой много спорил со своими коллегами на тему взаимоотношений науки и морали. Вмешательства и невмешательства, объективных законов истории и субъективного человеческого выбора… И самое главное, мир Полдня мог если не судить мир Арканара, то во всяком случае судить о нем, осознавая свою историческую преемственность и мучаясь вопросами нравственными, а не техническими. Потому что сам он, этот мир Полдня, далеко ушел от мира Арканара прежде всего в нравственном отношении. Румата как его представитель был выше той человеческой низости, что его окружала, не потому, что лучше дрался, чаще мылся и имел за спиной цивилизацию, мощь которой арканарцы и представить не могли. А потому, что его цивилизация выучила исторические уроки своих собственных Арканаров – и научилась жить совсем по иным социальным и нравственным законам.
В шестидесятые годы мы знали, каким должен быть мир, способный если и не судить мир Арканара, то хотя бы понять его. Испытывая нравственные мучения от невозможности помочь ему – в исторически короткий срок и без моральных потерь. Так здоровый человек мучается от бессилия у постели безнадежно больного.
В лихие девяностые меня впервые посетила неприятная мысль: вот и Полдню конец. Ушел, так и не наступив. Не нужен он – даже в качестве утопического идеала.
А если мира Полдня больше нет
– отменен ввиду его принципиальной «нерыночности» и оттого крайней вредоносности для подрастающего поколения рыночных волчат,
– то выхолащивается и весь конфликт, на котором держится сюжет Стругацких. Тот Румата – это вовсе не марктвеновский янки при дворе короля Артура.
Первая экранизация «Трудно быть богом» наполнила предчувствие беды щемящей конкретикой. Одно утешало – делал фильм европейский интернационал, куда им понять Стругацких!
